Сергей Трахимёнок – Записки «черного полковника» (страница 49)

– А при чем здесь телевизионщики? – спросил я.

– Потому что в вестибюле тебя пасли и ждали утра, чтобы не только арестовать, но и снять все это на телекамеру.

– Так я мог стал телезвездой?

– Боюсь, что ты ей уже стал, – ответил мужчина в шляпе. – Все подробности потом, когда вернемся в Карлхорст.

Перед погранпереходом с Восточной Германией он протянул мне мои новые документы.

– Изучи, пока подъезжаем, чтобы не ошибиться при проверке.

Я открыл паспорт, оттуда на меня смотрела моя фотография, но с другими установочными данными.

Когда мы приехали в Карлхорст, было уже утро. Мой спасатель связался со своим руководством, и передал мне распоряжение дяди Жени: отдыхать до завтрашнего дня.

Я пришел домой. Жена только что встала с постели.

– Приготовить тебе завтрак? – спросила она.

– Нет, – ответил я, – мне надо сначала выспаться.

Я уже натягивал на себя одеяло, когда она сказала:

– Спи, – а потом добавила: – А мы вчера у соседей смотрели телевизор, Западную Германию

– Ну и что? – уже засыпая, спросил я.

– Там тебя показывали, ты кого-то вербовал.

Сон у меня как рукой сняло, я попросил жену приготовить мне кофе, выпил его, позавтракал, но усталость все же сказалась, и я лег-таки спать, понимая, что завтра мне предстоит трудный день. Что делать: у победы тысяча отцов, поражение – всегда сирота.

Корбалевич

Вернувшись в свой кабинет после встречи с Ухналевым и Виктором Сергеевичем, Корбалевич сел за стол и вытащил из «файлика» рукопись.

Лет пять назад, когда он только что стал начальником отдела, а Б.Н. уже давно был пенсионером, Корбалевич стал уговаривать его написать мемуары.

Б.Н. долго думал, а потом сказал:

– Леня, я не секретарь ЦК, чтобы писать мемуары. Давай я напишу записки. О том, как мы работали в послевоенные годы за кордоном.

На том и сошлись. Однако сколько ни встречались они на двадцатое декабря в стенах их оперативной альма-матер, Б.Н. разводил руками, мол, еще не приступил. Потом он умер.

И вдруг жена Б.Н. звонит Леониду и говорит, что, разбирая бумаги мужа, нашла конверт, на котором была надпись: передать Корбалевичу Л.А.

Так рукопись Б.Н. попала к нему.

Корбалевич посмотрел на первый ее лист: «Карлхорст, – значилось там, – 1956 год».

Он пожалел, что не захватил рукопись с собой на квартиру Ухналева. Ухналев мог бы уже сейчас ее читать. Ну да ладно, скорее всего, это не последняя их встреча. Старики настроены решительно, и они с тропы войны не сойдут.

А что делать ему? Можно, конечно, сходить к начупру с заявлением Расима Сатыпова, но делать этого сейчас не надо. Могут возникнуть многие вопросы, на которые у него нет ответа. Значит, как всегда обычный путь – изучаем оперативную обстановку, а потом уже идем к начальству. Причем к начальству идем не за решением, которое оно должно принять, а с готовым вариантом решения, а то и двумя.

Корбалевич набрал номер оперативной связи и пригласил к себе молодого сотрудника по фамилии Михно.

– Петро, – сказал он ему, – как обстановка вокруг посольств?

– Пока все в норме, активность типичная для лета.

– Скажи-ка мне, пожалуйста, а почему посольство некоей Каморканы значится у нас представительством. Это что, попытка спрятаться за статус представительства, чтобы не попасть в поле зрения контрразведки?

– Я могу только предположить, – ответил Михно. – Обычно у нас аккредитируются два вида посольств. Те, которые возглавляются Чрезвычайными и Полномочными послами, и те, кто представлен Временными Поверенными. Почему Каморкана избрала такой статус, мне трудно сказать. В Москве у нее полноценное посольство.

– Ты можешь мне прямо сейчас сделать расклад по сотрудникам, которые там работают?

– Нет, дело в том, что в МИДе тоже не могут понять этот статус. Они полагают, что это некий переходный этап к посольству.

– И поэтому у них ничего нет?

– Именно.

– Ладно, мне завтра к утру все, что есть по сотрудникам-мужчинам.

– Все понял, мне можно идти?

– Иди.

– А результаты оформить…

– Пока не оформляй, нет времени, просто доложишь мне обстановку, и все.

После ухода Михно Корбалевич зашел к Гольцеву.

– У тебя остался знаменитый цейлонский чай? – спросил он своего зама.

– Тебе зеленый, красный, черный или цветочный, – спросил Гольцев, весьма гордившийся тем, что разбирается в чаях.

– Давай зеленый, – произнес Леонид. – Говорят, он давление снижает, а у меня что-то голова стала побаливать.

– Не соблюдаешь режима труда и отдыха, начальник, – сказал на это Гольцев.

– А вот я у тебя и отдохну, – заметил Корбалевич и сел за приставной столик.

Гольцев между тем стал засыпать в чайник зеленый чай, заливать его кипятком, а потом вышел из кабинета.

– Ты где был? – спросил его Корбалевич, когда Гольцев наконец вернулся.

– Выливал воду.

– Заваренную?

– Ну да.

– А зачем?

– Затем, что это зеленый чай. И его нужно пить со второй или третей заварки. Это один из немногих случаев, когда женщина полезней девушки.

– Господи, при чем тут женщины и девушки?

– Еще один признак того, что тебе, начальник, отдыхать нужно.

– Почему?

– Плохо соображаешь вне профессиональных сфер деятельности.

Гольцев еще раз залил кипятком чайник, накрыл его стеганой рукавицей.

– Пусть подушится, – сказал он.

– Попарится, ты имеешь в виду.

– Подушится, – повторил Гольцев. – Парятся в бане и веником, а чай должен подушиться, то есть стать душистым.

Выждав несколько минут, Гольцев плеснул в две кружки немного заварившегося чаю и поставил перед начальником вазочку с кусочками сахара.

– Не вздумай бросать сахар в чай, – сказал он, – только вприкуску, иначе весь вкус поглотит сахар.

И они начали пить чай. Правда, слово «пить» относилось больше к Гольцеву. Он действительно пил напиток: делал небольшой глоток, отставлял чашку, перебрасывался несколькими словами с Корбалевичем, снова делал меленький глоток.