Сергей Трахимёнок – Записки «черного полковника» (страница 2)
Агент «Бразилец» посещал РС 24 февраля 1956 года. Согласно его сообщению, лиц, не работающих постоянно, на станции привозят с соблюдением правил конспирации. Станция представляет собой участок в лесном массиве, огороженный забором и колючей проволокой, охраняемый по периметру сторожевыми собаками. Неподалеку от станции на холме находится так называемый контрольный пункт, с него осуществляется контрнаблюдение за подходами к станции и борьба с глушителями.
Во время передач с контрольного пункта приходит информация в виде двух групп цифр. Первая группа обозначает волну, на которой осуществляется глушение, вторая – показатель делений шкалы, на которые необходимо переместить вещание.
В ночное время охрана объекта усиливается.
Из бесед с сотрудниками станции установлено:
– все сотрудники работают на станции ежедневно, проживают в населенных пунктах неподалеку. На станцию доставляются специальным транспортом;
– искренне считают, что их работа направлена на благо тех, для кого они осуществляют вещание;
– почти все сотрудники приводят в качестве показателя эффективности работы фразу о том, что «они заставляют зря тратить ресурсы Советов, так как каждый глушитель, чтобы заглушить передачу, должен быть в 10–12 раз мощнее станции, которую он глушит;
– контрольный пункт оснащен оборудованием высокого технологического уровня. Это так называемые телевизоры, на их экранах можно видеть изображение несущих волн радиопередач, а также видеть волны глушителей. При создании помехи операторы дают команду о перемещении волны в наиболее удаленный участок экрана;
– корректировщиками передач являются многие перебежчики;
– плохую слышимость передач в Европе сотрудники объясняют тем, что они имеют приоритетную направленность в глубину Советского Союза. И это якобы подтверждают перебежчики.
Поднимаю глаза на начальника.
– Все остальное тебе скажет Петрович, – говорит он, – иди.
Спускаюсь на второй этаж. В приемной Уполномоченного референт, он просит меня подождать, так как в кабинете Петровича находится очередной докладчик.
Знаю, что это недолго. Петрович вполне мог посоревноваться со спартанцами из местности Лакония. Да и вообще он личность известная и легендарная. В Берлине работает с пятьдесят третьего. После войны он – самый молодой генерал в системе органов государственной безопасности, заместитель министра государственной безопасности. В октябре пятьдесят первого Сталин отдает распоряжение арестовать группу чекистов, среди которых был и Петрович. Говорят, что вождь при этом заметил:
– У чекиста есть два пути: один на повышение, другой – в тюрьму.
В Лефортово Петрович написал письмо на имя вождя, но не с просьбой об освобождении, а с предложениями о реорганизации разведки и контрразведки, понимая, что о таком письме обязательно доложат.
Так и произошло. Однако многие писали Сталину, но их письма либо не дошли до него, либо были оставлены без внимания. Это письмо было исключением из правил только потому, что Сталин лично знал Петровича. Однажды в отсутствие руководителя ведомства Петрович был у него на докладе и понравился вождю своей лаконичностью и точностью в суждениях.
– Такого толкового человека не следует держать в тюрьме, – сказал вождь.
Вскоре он был освобожден и вместе с группой руководителей ведомства разработал проект слияния разведки и контрразведки в единое Главное разведывательное управление. Именно такая концентрация должна была, по мнению Сталина, эффективно противостоять мощному разведывательному сообществу западных стран. Но с уходом из жизни вождя ГРУ МГБ так и не было сформировано…
Дверь кабинета Уполномоченного отворилась, и оттуда вышел незнакомый человек. Впрочем, кадры в аппарате менялись часто. А интересоваться их установочными данными не было принято, если, конечно, они сами тебе не представлялись.
– Прошу вас, – сказал референт, – Евгений Петрович вас ждет.
Но тут загорелась лампочка на его столе, и он попросил меня задержаться.
Лампочка свидетельствовала о начавшемся телефонном разговоре Уполномоченного. А в разведке не принято присутствовать при телефонных переговорах не только начальников, но и коллег.
Но вот лампочка погасла. Референт указал тыльной стороной ладони на дверь Уполномоченного, и я оказался в кабинете самого большого ведомственного начальника органов безопасности за кордоном…
Расим
Мягко светит сентябрьское солнце. Пляжи еще полны, потому что осень в Анталии – бархатный сезон, и он не менее популярен, чем летний.
Если не жариться на солнце в средине дня, а отдаться ему только утром и вечером, почти пропадает ощущения пребывания на юге, несмотря на все его атрибуты: голубое море, желтоватый песок пляжей и пальмы.
Там, где он родился, не было пальм, моря и такого чистого просеянного песка. И в те времена, когда он рос и учился в школе, ему и в голову не приходило, что когда-нибудь он станет завсегдатаем этих мест.
Впервые он попал сюда три года назад, началось это с того, что его бывший школьный приятель создал турфирму, в которую пригласил работать Расима.
Но с этого ли все началось? Нет, скорее всего, все началось гораздо раньше, все началось с Ахундова[1]. Точнее, с реферата об Ахундове, который он написал, будучи студентом филфака БГУ. Было это в 1985 году. В стране началась перестройка, все ждали, что вот-вот придет «социализм с человеческим лицом». Ожидание продлилось шесть лет, до развала Советского Союза. А после никто не говорил о социализме, все бросились превозносить капитализм, который изначально имел человеческое лицо и должен был облагодетельствовать всех, но почему-то не торопился делать этого…
В этом же году он, как будущий аспирант, поехал в Баку на студенческую конференцию, где выступил с докладом «Ахундов и смерть Пушкина».
Он читал с трибуны конференции по-восточному цветистые строчки, правда, в переводе русского поэта.
Его заметили, в Белоруссию он вернулся с дипломом и массой адресов будущих коллег, исследователей восточной литературы.
Однако в аспирантуру он не попал. Пока был на военных сборах, его место в аспирантуре заняла какая-то девица.
– Ничего страшного, – сказал научный руководитель, – на следующий год поступишь.
Он ушел работать в школу, но через год его перетянули в районо, потом он возглавил центр народных ремесел. Потом развалился Советский Союз, и он остался без работы. Но один из его бывших коллег стал хозяином туристической фирмы и предложил возить детей состоятельных родителей в Анталию.
Расим согласился, потому что оплата была вполне приличной, а группы небольшими, не то, что в его педагогическом прошлом, когда приходилось возить группу в сорок учеников с двумя педагогами.
Побывав с группами в Анталии, ему вдруг захотелось смотаться туда одному. Он взял отпуск на десять дней и улетел чартерным рейсом к Средиземному морю.
В одном из отелей Анталийского побережья он неожиданно столкнулся с Фаруком. Удивительно было не то, что они встретились, а то, что Фарук узнал его. Ведь после единственной встречи прошло двенадцать лет, и им было уже почти под сорок. Но Фарук помнил конференцию в Баку, помнил прогулки по набережной, проживание в гостинице «Апшерон», запах Каспийского моря вперемешку с запахом нефти. А главное – стихи, которые читал в актовом зале Расим.
Эти строки Фарук произнес на русском, когда лоб в лоб налетел в вестибюле отеля на Расима. Русский он знал хорошо, правда, иногда путал падежи. Фарук не был турком. Он приехал в Анталию из Каморканы, соседки Турции, которая тоже имела свои пляжи и участок Средиземного моря, но жители ее предпочитали отдыхать в Анталии.
– Это чем-то напоминает финнов, – сказал Фарук, – которые когда-то ездили оттягиваться в Ленинград, потому что в Финляндии был сухой закон.
– Ты путаешь падежи, – ответил ему Расим, – но одновременно знаешь сленг, который знает не каждый русский.
– Склонению по падежам меня учили турецкие профессора славянской академии, а сленгу я научился у русских друзей. Тебе бы тоже не мешало освоить арабский, ты же мусульманин.
– Я уже стар, чтобы осваивать арабский.
– Ну, тогда на худой конец турецкий. Это европеизированный арабский. Он не такой трудный, как английский. Русские даже не знают, что постоянно говорят по-турецки, – произнес Фарук и засмеялся. – Например, стакан по-турецки – бардак, остановка – дурак, а ухо – кулак. Представляешь, как ты показываешь русскому на ухо и говоришь: «Кулак». Он тебе тут же по просьбе туда кулаком и въехает.
– Въедет.
– Что въедет?
– Нужно говорить въедет или на худой конец заедет, а не въехает.
– Да какая разница! Ты же понял, о чем я говорю, и этого достаточно, – произнес Фарук. – Кстати, у вас есть слово «баян», а в турецком это слово – приставка к женским именам, например, Лили баян, то есть госпожа Лили. Как у тебя зовут жену?