Сергей Трахимёнок – Записки «черного полковника» (страница 11)
Последнее наблюдение было весьма точным. В нем проявлялся характер наших соотечественников в экстремальных обстоятельствах.
Быстро просмотрев записки до конца, я выписал еще несколько абзацев для некоего заключения и занялся текущими делами, давая выпискам из рукописи Крымова отлежаться в моем сознании, чтобы впоследствии заложить их в документ для Евгения Петровича.
Расим
Прошло три дня. Расим ходил на пляж, обедал в ресторане, заглянул в баню и тренажерный зал. В любое другое время все это доставляло бы ему удовольствие. Но после провокации и ночи в полицейском участке его уже ничего не радовало. Он чувствовал искусственность ситуации, в которой оказался. Его словно обставляли со всех сторон забором из кольев, оставляя только один выход – именно там должна ждать последняя ловушка, из которой ему уже не выбраться.
Он лежал на пляже и думал, что те, кто выстраивал этот частокол, знали, что делают, и не торопились. Клиент должен созреть.
А что оставалось делать ему?
Отдаться течению и надеяться, что где-то в изгибах реки под названием жизнь вдруг покажется ивовый куст, который склонился над рекой ниже обычного. И тогда он сможет за него ухватиться и выбраться на берег. А пока…
– Плывем по течению, плывем по течению, – произнес он вслух и потянулся.
– Куда это ты плывешь? – услышал он знакомый голос.
Расим перевернулся на спину, сел и ответил:
– Медитирую, учусь плавать таким образом.
– А ты не умеешь плавать? – спросил Фарук, устраиваясь рядом на свободном лежаке.
– По большому счету не умею. Я вырос в безводном районе.
– Но ты же держишься на воде?
– Держусь, но это совсем не то, что умею и люблю плавать. У нас на факультете был профессор, который читал историю славянских народов. Так он вырос с Туапсе. Вот он умел плавать. Причем плавал так же свободно и спокойно, как мы ходим. Я, например, в детстве любил уходить в лес на половину дня. И это доставляло мне большое удовольствие. А он мог по нескольку часов быть в море и при этом не только не чувствовал усталости, но и получал кайф от этого.
– Мне кажется, ты, как это у вас говорят, обедняешься.
– Прибедняешься.
– Пусть так, но не уходи от вопроса.
– Да куда же мне уходить? Я, как Хаджи Мурат, связан, а конец веревки…
– Кто такой Хаджи Мурат?
– Вот те на! Ты же учил русскую литературу. Хаджи Мурат – это герой одноименной повести Льва Толстого. Он перешел во время Кавказской войны в девятнадцатом веке на сторону русских войск. Но ничего не сделал, так как был связан тем, что его мать и сын находились в заложниках у имама Шамиля.
– Ты намекаешь, что ты связан?
– Конечно. Только не пойму, у кого в руках конец веревки, которой я связан.
– У полиции, у полиции, – сказал Фарук. – У кого же еще может быть этот конец? Но вернемся к твоему безводному району. Такой ли он безводный? Ведь там, если посмотреть на карту, протекает река Неман. А это, судя по справочникам, одна из крупных рек Белоруссии.
– Если смотреть по крупномасштабной карте, то Неман действительно там протекает. Но на самом деле он находится в полутора десятках километров от Ивье.
– И ты не ездил туда купаться на велосипеде?
– Нет, не ездил. А ты полагаешь, что все мальчишки в Белоруссии ездят купаться на велосипедах, или ты читал об этом?
– Конечно, читал, – сказал Фарук. – Откуда бы я мог знать об этом?
– Да действительно, зачем я спрашиваю…
– Ты вырос в мусульманской семье, но являешься атеистом. Это твой выбор или выбор твоих родителей?
– Это мой выбор, но он стоит на фундаменте мировоззрения моих родителей. Отец у меня был, как тогда называли, совпартработником. Хотя, точнее сказать, партсовработником. Потому что он работал сначала в райкоме партии, потом партия направила его в райисполком, а чуть позже друзья по партийной школе помогли ему перебраться в Минск на почти рядовую, но зато спокойную работу в архиве.
– И какое влияние это оказало на твое мировоззрение?
– Самое прямое. Отец был честным коммунистом и атеистом, и в такой семье я не мог быть верующим. Мало того, в универе я взялся за исследование Ахундова, а тот, как тебе известно, тоже не был идеалистом, его взгляды были скорее материалистическими.
– Но это было в советское время, тогда религия была под запретом…
– Меня всегда удивляло то, что все, кто не был и не жил там, где было это советское время, разбираются в этом времени гораздо лучше, чем те, кто там жил. Они четко знают, что у нас было и что должно быть после того, как это время закончилось. А также, что было под запретом, а чего не было.
– Так и должно быть, – нисколько не смутился Фарук. – Вы не могли видеть этого, потому что были в центре этого мира, а мы смотрели на него издалека.
– Слушай, а если бы я приехал к вам в Каморкану и стал бы вот так бесцеремонно давать советы, что было бы со мной?
– Если бы ты стал это говорить мне один на один, я бы тебя распропагандировал, но если бы ты сделал это на улице, тебя бы выслали из страны. Иностранцы должны уважать обычаи страны пребывания. А ты в данном случае – иностранец.
– Точно.
– Я пришел, чтобы предупредить тебя, сегодня приедет Эрдемир. Возможно, привезет твои деньги. Так что будь готов.
– В каком смысле?
– В моральном, в каком еще.
– И когда это будет?
– Сегодня.
– Ладно, я пойду, окунусь – и в номер, – сказал Расим.
Он поднялся с лежака и направился к воде.
Зайдя в море по шею, Расим окунулся с головой, вынырнул на поверхность и поплыл. Соленая вода Средиземного моря хорошо держала на поверхности, и ему даже показалось, что он может вот так плыть и плыть и добраться до противоположного берега и, таким образом, выбраться из капкана, в который попал.
Расим снова погрузился в воду, задержал дыхание и вспомнил одного из героев Джека Лондона, который обманул любовь к жизни, погрузившись слишком глубоко. Он заставил себя сделать то же самое, но ноги его коснулись дна. Он оттолкнулся от него, вынырнул и поплыл обратно. Не стоило убегать от обстоятельств, лучше было идти им навстречу.
Фарук ждал его на берегу. Лицо его выглядело озабоченным.
– Ты же говорил, что не умеешь плавать? – сказал он.
– Так оно и есть, – ответил Расим. – Я могу, пока есть силы, молотить руками и ногами по воде, и это держит меня на поверхности. Стоит мне прекратить это делать, и я иду ко дну.
– Ладно, пойдем в отель.
Они пересекли пляж с огромным зонтами над лежаками, миновали открытый бассейн с необычайно голубой водой, обогнули душевые кабинки и взошли на крутой арочный мостик, который был перекинут через широкий искусственный ручей, змеей протекавший по территории отеля.
– Ты прими душ, – сказал Фарук Расиму, когда они вошли в корпус отеля, – но на ужин не ходи.
– Почему? – спросил Расим.
– Эрдемир приглашает нас отужинать в отдельном кабинете.
– Лады, – ответил Расим, – зайдешь за мной.
Виктор Сергеевич
На следующий день он снова сидел перед бывшим учеником.
– Руководство дало «добро» на проведение операции, – сказал тот. – Прямо сейчас мы едем на «виллу» и разговор продолжим уже там.
«Виллами» назывались конспиративные квартиры, в которых имитировалась обстановка стран, где предстояло работать будущим легалам и нелегалам. Но на этот раз та, куда они приехали, напоминала обычную дачу, чем-то похожую на дом на Рублевке.
«Елки зеленые, – с горечью подумал вдруг Виктор Сергеевич, – Коля не рискнул везти меня на “виллу”, потому что в случае провала нужно будет как-то объяснять начальству пребывание там своего бывшего преподавателя. И привез на дачу одного из сотрудников…»
– Виктор Сергеевич, – сказал бывший ученик, когда они расположились в креслах в одной из комнат липовой «виллы», – разумеется, вы понимаете, что последние действия Госдепартамента США нарушили нашу сеть, а, по сути…
– А, по сути, разрушили резидентуру.