Сергей Токарев – Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники (страница 13)
Гораздо позднее — в конце XIX в. — повсеместными участниками процессий стали «карлики» с огромными головами из папье-маше, встречавшиеся и в прошлые века, но не игравшие заметной роли. Это комические персонажи, но без специального сюжета и без имен; происхождение их неясно. На Иберийском полуострове существуют, как и в других странах Европы, легенды о древних горных духах-малютках, но ни в корпус-кристи, ни в других календарных праздниках, где участвуют «карлики», они не осмысляются как гномы. Скорее всего, они вошли в шествия как дополняющий (по противоположности «великанам») элемент.
Если вспомнить, что в европейском фольклоре карлик, как правило, издревле антагонист великана, а человек в сказках, борясь с великанами, вытесняет образ карлика и в сущности идентичен ему (это взаимозаменяющие персонажи, но роль их одинакова: победа над грубой великаньей силой при помощи ума и ловкости), то резкое увеличение числа «голованов» в процессиях к концу XIX в. вызывает определенную ассоциацию. В это время утверждавшийся позитивной наукой примат рационализма, символизируемый «башковитостью», уже переживал кризис и все чаще встречал либо веселое, либо унылое (в зависимости от страны, от общественных слоев и пр.) отрицание. Разумеется, это лишь гипотеза, но внезапная популярность образа хилого человечка с непомерно большой головой и в площадных игрищах и в рафинированной до безжизненности культуре декаданса (например, графика ранних О. Бердслея, Э. Мунка и др.) позволяет хотя бы предположить единство форм творческой фантазии в различных сферах европейской культуры недавнего времени, что в свою очередь дало бы возможность взглянуть еще в одном аспекте на эту культуру как на некое единство.
При всем том и «великаны» и «карлики», враждебные друг другу, образуют какую-то внехристианскую (по мнению X. М. Гомеса-Табанеры, дьявольскую) цельность, противостоящую хозяину праздника — Христу, символизируемому причастием.
Кроме «великанов» и «карликов», в шествии участвуют еще «лошадки» (caballines): на поясе танцора закрепляется каркас, покрываемый тканью, как лошадь попоной; спереди приделывается конская голова из раскрашенного папье-маше, сзади к каркасу подвешивается хвост из веревок или конского волоса.
Уже в начале XV в. на каталонском празднестве по улицам водили больших сделанных из натянутой на каркас ткани мулов (mulassa) с запрятанными внутри людьми. В некоторых городах Каталонии по дороге в церковь исполнялся торжественный танец с большой позолоченной фигурой орла, которую несли три человека. В поселке Вальс орлу в клюв сажали живого голубя; после празднества голубь продавался с аукциона, а выручка распределялась между тремя танцорами. Желающих купить голубя всегда достаточно — по местному поверью, того, кто съест этого голубя, весь год не оставит удача в делах. В Жероне сохранился пережиток прежних храмовых представлений: как в Севилье и Толедо пляшут seises, так здесь фигуру орла заносят в собор и пляшут с ней. К танцам с орлом относились терпимо и светская и церковная администрация: для первой он аллегоризировал императорскую власть, для второй — евангелиста Иоанна{120}.
Драконы (dracs) и другая нечисть — разнообразные фигуры, изображающие дьявола и называемые в Галисии
Астурийские музыканты (XX век)
В Провансе были известны шествия с тараской; в Испании они были запрещены в 1780 г., но еще недавно чучело волочили по улицам в день тела господня во многих городах. В Толедо тараской звали не самое змею, а акробатку, вольтижировавшую на ее спине; эта женщина должна была изображать известную историческую личность — Анну Болейн, любовницу и впоследствии жену английского короля Генриха VIII, ради которой он развелся с Каталиной Арагонской, чем (в дополнение к отступничеству от католицизма) оскорбил испанцев. В Гранаде тараску также изображает женщина в модном наряде, сидящая на спине дракона{121}. Этот вид тараски, как и толедский, несомненно, отражает попытки приспособить народный обычай к теме дня: и «Анна Болейн», и «модница» представляют собой «блудницу вавилонскую» Апокалипсиса (XVII, 3–6), едущую верхом на драконе и олицетворяющую грешный мир.
Праздник тела господня, как было сказано, не принадлежит к числу аграрных, где издревле позволялась и даже поощрялась разгульность, идущая от обрядов плодородия. Однако для того чтобы этот день стал поистине народным праздником, похожим на остальные, строгая обрядность церковной службы и церемониал шествия постепенно вбирали в себя уже существовавшие игровые элементы. Доходило до того, что главная тема действа в г. Порто, например, совмещалась с пантомимой, представлявшей охоту на медведя.
В Португалии же, в г. Гимарайс, в середине XVII в. месса завершалась плясками, которые св. Фома уж никак не предусматривал в своем каноне. По записи 1645 г. известно, что 15–20 замаскированных мужчин и женщин, ведя с собой козу и неся размалеванные чучела, «с великим шумом и криками входят в церковь, откуда должна выйти процессия, нарушая божественную службу и возбуждая всех людей, потом выходят они вместе с процессией, ведя за собой большую часть народа». Такая карнавальная процессия ходила от дома к дому, вопя и крича под дверьми некоторых хозяев, «и потом собиралась на городской площади, именуя многих лиц и читая оскорбительные восхваления, бесчестя многие семьи, а еще спускали с церковной колокольни телку на канате, и все стояли на коленях и били себя в груди, исполняя множество непристойных песен и церемоний, которые, на взгляд наглецов, представляются истинными…»{122}
А в Вианна-ду-Миньу, тоже в Португалии, в праздничном шествии по улицам водили быка, специально отобранного, самого мощного, с лоснящейся шерстью. Быку оказывали всевозможные знаки почитания; он так и называется «благословенный бык» (boi bento). Но этот обряд явно попал сюда из весенних скотоводческих праздников: на богородицу мартовскую (Nossa Senhora do Março — 1 марта) и на св. Марка (São Marco — 25 апреля) точно так же водят по улицам быка{123}.
Танец астурийских крестьян (XX в.)
Таким образом, мы видим, что к рациональной, строго функциональной программе корпус-кристи постепенно примешалось много игровых элементов из рождественских, карнавальных и других празднеств или просто таких обрядов, которые имели прямой смысл[1] в тех аграрных или скотоводческих праздниках, где они возникли, но с действами дня тела господня непосредственно не связанные. Церковные власти веками старались изгнать «засорявшие чистоту» канона дополнения и не всегда успешно. В 1690 г. севильский архиепископ запретил танцы сеисес в соборе, как не отвечающие католическому обряду, а городской совет — кабильдо — добился у папы отмены запрета. «Великанов» и прочие фигуры допустили в процессию, но они должны были получить приличествующее толкование.
В разных городках и деревнях придуманная, не связанная с аграрно-скотоводческой традицией, пришедшая из города схема праздника принимала местную форму. Добавления из иных обрядов (вероятно, наиболее важные для данного места: в городе — обереги из местных растений, «шутовские процессии»; а у скотоводов — почитание быка и т. д.) делали и корпус-кристи близким толпе, сходным с остальными праздниками.
В последние годы, с проникновением в село городской культуры и отмиранием традиционных черт быта и праздника обрядность корпус-кристи все больше возвращается к облику церемониала, с примесью моментов площадной игры.
Следующий общеиберийский летний праздник — рождество св. Иоанна (Natividad de San Juan, Natividade de São João), или Сан-Хуан, Сан-Жуан. Испанский этнограф Хулио Каро Бароха относит его, как и корпус-кристи, к весенним. В отличие от последнего, однако, Сан-Хуан не связан с пасхальным циклом, а имеет твердую дату — 24 июня. Это день летнего солнцестояния, и по своему происхождению праздник связан с солнечным культом, с почитанием земного плодородия.
Явного почитания солнца в этот день тем не менее не заметно. Непосредственным объектом поклонения, участником магических действий вместо светила стал огонь. Кроме него в обрядах большую роль играют вода (источники, реки, море, роса) и растения (деревья, травы, цветы). Основная цель магических обрядов этого дня — достижение здоровья и благополучия (в частности, богатства), а также гарантирование плодовитости земли, скота и (сейчас уже не так явно) людей.
Огни, костры, фейерверки, сооружаемые в ночь на 24 июня, — характерные черты праздника. Костры зажигаются не только в деревнях, но и в городах. Например, в Барселоне сохранился обычай раскладывать костры на перекрестках улиц; их устраивают коллективно жители ближайших домов, принося для костра старую мебель и всякий хлам. Ребята пускают шутихи и прыгают по неостывшей золе, распевая песенки в честь св. Иоанна{124}.