Сергей Тейхриб – Дубина для Бонапарта. Наши в 1812-м (страница 8)

— Крестьяне — дубина, — горячился офицер. — Дубина народной войны, которая поднимется сама. Но её можно и нужно направлять! Дайте мне сотню-другую казаков, и я устрою французам такой банный день, что они до самой Вислы не забудут!

Мух вздрогнул. «Банный день» — это было как-то слишком похоже на его недавнее прошлое.

— А это кто у вас в сторонке? — офицер наконец заметил странную компанию. — Пленные французы? Слишком страшные для французов.

— Это уфимские чудодеи, — сказал Багратион, махнув рукой. — Спасли поручика Львова. Лекарь у них знатный. И силы немерено. Но остальное... сам не пойму.

Офицер подошёл поближе, присел на корточки перед Коляном, который сидел, поджав ноги, и изучал свои огромные ладони.

— Здоров, — сказал офицер. — Как звать?

— Колян.

— Колян — это прозвище. А имя?

— Николай.

— Так вот, Николай, ты французов боишься?

Колян поднял глаза. Посмотрел на офицера снизу вверх, но всё равно оказался выше его.

— Нет, — сказал он. — Они меня бояться должны.

Офицер рассмеялся. Звонко, мальчишески, совсем не по-генеральски.

— Нравится, — сказал он. — А ты? — повернулся к Антону.

Антон встал с корточек, отряхнул колени.

— Я в лесу живу. Французы в лесу — как дети малые. Шумят, топают, костры разводят там, где нельзя. Их за версту слышно.

— Опытный? — спросил офицер.

— Трёх лет хватит? — ответил Антон.

— Хватит. А ты, красавица? — офицер повернулся к Бамбине.

Она встала, расправила плечи. Остатки платья трепетали на ветру.

— Я умею говорить по-французски, — сказала Бамбина. — И умею отвлекать внимание.

— Отвлекать? Как?

— Например, танцевать. Или петь. Или просто смотреть на людей, пока они не забывают, зачем пришли.

Офицер снял кивер, почесал затылок.

— Ты, девица, — сказал он, — или сумасшедшая, или гений. Но в любом случае место тебе в моём отряде.

И тут Мух наконец узнал этого офицера. Он узнал его по портретам, которые видел в школьных учебниках, по кинофильмам, которые смотрел с женой по телевизору. Узнал по бакенбардам, по доломану, по той неуёмной энергии, которая била из него фонтаном.

— Денис Давыдов? — спросил Мух.

Офицер удивлённо поднял брови.

— Откуда ты меня знаешь, уфимский чудодей?

— Слух идёт, — нашелся Мух. — Что вы самый отчаянный гусар в армии. И что придумали партизанскую войну.

— Ещё не придумал, но придумаю! — весело сказал Давыдов. — И вы мне поможете. Князь, — повернулся он к Багратиону, — я забираю этих пятерых к себе. С ними мы французским фуражирам устроим ад на земле.

— Ты уверен? — спросил Багратион.

— Абсолютно. Они как раз такие, как надо. Необстрелянные, дикие и странные. Французы ожидают увидеть русскую армию в мундирах. А увидят... это.

Он обвёл рукой компанию.

— Это, Денис, не армия, а балаган, — вздохнул Багратион.

— Тем лучше! Армию они знают, а балаган — нет. Пуганое воронье куста боится, а француз пугается неизвестности. Дайте мне этих пятерых и три десятка казаков — и через неделю доложу о первом успехе.

Багратион подумал, потом махнул рукой.

— Бери. Но если они окажутся бесполезными — пеняй на себя.

— Не окажутся, — заверил Давыдов. — Чувствую.

Он повернулся к пятёрке.

— Завтра на рассвете выступаем. Сейчас идите в палатку к моим гусарам, поешьте, отдохните. Выглядите так, будто три дня в лесу пробыли.

— Так и есть, — сказал Колян.

— Тогда тем более.

Они ушли в темноту. Колян нёс на плече мешок с сухарями. Антон тащил зачем-то выкопанный корень, утверждая, что это «лекарственный, от всех болезней». Бамбина шла босиком по траве и впервые за долгое время не ныла.

— Этот Давыдов, — сказал Виталий Аркадьевич, когда они отошли подальше от костра, — он кто по званию?

— Подполковник, — сказал Мух. — Денис Давыдов, знаменитый партизан, поэт, гусар. Очень известная личность в своё время. И в наше тоже.

— Поэт? — переспросила Бамбина. — Он стихи пишет?

— Пишет. Причём неплохие.

— Вот видишь, — оживилась Бамбина. — А ты говорил, что тут одни солдафоны. А тут поэт!

— Он солдафон, который пишет стихи, — уточнил Виталий Аркадьевич. — Впрочем, в наше время такое тоже встречается.

Они нашли палатку, бросили на землю сено, легли. Спать было невозможно от холода и от нервов. Бамбина дрожала как осиновый лист, пока Колян не снял свою робу и не накинул ей на плечи. Роба пахла потом, табаком и чем-то казённым, но было тепло.

— Спасибо, — сказала Бамбина.

— Не за что, — буркнул Колян и лёг на спину, глядя в небо.

В небе горели звёзды. Странные, не такие, как над Уфой. Более яркие, что ли. Антон тихонько напевал что-то себе под нос — не то блатное, не то народное.

— Завтра начинается, — сказал он.

— Что начинается? — спросил Мух.

— Война. По-настоящему. Без розовых соплей.

— Ты боишься? — спросил Виталий Аркадьевич.

Антон подумал.

— Нет, — сказал он. — Чего бояться? Я человек бывалый. Меня в этом лесу никто не удивит. А вот вы... вы бойтесь. Вы к такому не привыкли.

Он отвернулся к стенке палатки и затих.

Виталий Аркадьевич долго ворочался, потом вынул из кармана упаковку со скальпелем, погладил её, как талисман.

— Я не боюсь за себя, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Мух. — Я боюсь, что не смогу спасти кого-то из вас.

— Справитесь, — сказал Мух. — Вы же лучший хирург в Уфе.

— В Уфе. А здесь не Уфа. Здесь грязь, инфекция, нет антибиотиков. Одна царапина — и человек сгорает за три дня. Я такое видел в Чечне, когда антибиотиков не хватало. Но там хоть было чем дышать. А здесь... здесь даже йод из навоза придётся делать.