Сергей Тамбовский – Анти-Горбачев 3 (страница 18)

— Григорий Васильевич, — не выдержал Кунаев, — зачем вы все это нам рассказываете?

— Сейчас поймете, Динмухамед Ахмедович, — успокоил его Романов, — итак, продолжаю краткий экскурс в 1922 год. Значит, Ленин восстанавливается и произносит вдохновенную речь на конгрессе Коминтерна 5 ноября. Потом еще у него было выступление на пленуме Моссовета 20 ноября, ну а далее последовал второй обширный инсульт 16 декабря…

— Григорий Васильевич, — не выдержал Щербицкий, — а можно чуть ближе к теме сегодняшнего собрания?

— Можно, Владимир Васильевич, — любезно ответил ему Романов, — приступаю к заключительной части своего выступления. Итак, 23 сентября Сталин предлагает комиссии по образованию СССР свои тезисы, в основе которых лежит автономизация, включение всех национальных окраин в состав России на основах автономии… по этому пути, кстати, через 30 лет пошел Китай, у них ведь нет никаких союзных республик, а есть автономные районы — Синьцзян-Уйгур, Тибет, Внутренняя Монголия. А 26 сентября Владимир Ильич, у которого случилась ремиссия после очередного приступа, выступил с ответным посланием, где камня на камне не оставил от тезисов Сталина. И в итоге приняли вариант Ленина…

— Но ведь СССР худо-бедно просуществовал на ленинских принципах все семьдесят лет, — подал голос Алиев, — может быть, имеет смысл не менять то, что работает?

— Может быть да, Гейдар Алиевич, — задумчиво отвечал ему Романов, — а может и нет. Вся концепция объединения в Союз равноправных республик была ведь заточена под будущую мировую революцию и присоединение угнетенных наций из Азии и Африки, верно?

Романов оглядел строгим взглядом собравшихся и, поскольку возражать никто не спешил, продолжил сам.

— Но идея мировой революции, к сожалению, оказалась красивой на бумаге, но неработоспособной на деле. Так что этот лозунг отставили еще в тридцатые годы. А объединение республик Российской империи (при этих словах многие поежились, но сказать ничего не решились) в рыхлый конгломерат с возможностью беспрепятственного выхода пережило мировую революцию на полвека… поэтому сейчас, в середине восьмидесятых, этот вопрос встал, что называется, ребром.

— То есть вы хотите сказать, Григорий Васильевич, — тихо высказался Щербицкий, — что в двадцать втором году прав был не Ленин, а Сталин?

— Да, Владимир Васильевич, — ответил, прямо глядя ему в глаза, Романов, — в двадцать втором году был прав Сталин, а не Ленин. И мы, как истинные марксисты, должны уметь признавать совершенные ошибки, а не цепляться за изжившие свой век доктрины…

— Конкретно что вы предлагаете, Григорий Васильевич? — решился на прямой вопрос Кунаев.

— Объясняю по пунктам, дорогие товарищи, — объявил Романов, вытащил откуда-то из стола блокнот и начал зачитывать эти пункты, — номер один — выставить на народное обсуждение проект новой Конституции Союза, где не будет пункта о свободном выходе республик. Номер два — установить русский язык единым языком межнационального общения в СССР. Подпункты в этом разделе — отменить обязательные национальные квоты в любых сферах деятельности… в обучении, в культуре, в государственных органах и так далее. Пусть, как сказал один классик, расцветает сто цветов, но самостоятельно, без указок от властей. И номер три — вывести из зоны умолчания слово «русский». А то ведь как получается, товарищи — если что-то хорошее у нас делают, то раздаются голоса, что у нас многонациональное государство. А если что-то плохое, вот тут всегда виноваты русские. А это неправильно…

— И, наконец, четвертое — необходимо инициировать референдум в Крыму по вопросу, в какую республику Союза хотят входить крымчане…

— Почему в Крыму? — немедленно взвился Щербицкий, — зачем в Крыму? Вопрос вхождения Крыма в Украинскую ССР был закрыт в 1954 году — не понимаю, зачем к нему возвращаться.

— В 1954 году, Владимир Васильевич, был грубо нарушен процесс перехода территориального образования из одной республики в другую, — холодным тоном поставил его на место Романов, — теперь надлежит восстановить историческую справедливость.

— И в чем же состояло нарушение, Григорий Васильевич? — не отступал от своего мнения Щербицкий.

— Во-первых, Владимир Васильевич, — начал отвечать Романов, — никто не озаботился выяснить мнение крымчан, согласны ли они сменить свою юрисдикцию.

— Так время-то какое было, — слабо возразил Щербицкий, — тогда никто ни у кого мнений не спрашивал.

— И тем не менее это первое нарушение, но далеко не последнее. Указ о передаче территории подписал Президиум Верховного Совета, хотя не имел на это никакого права. Даже и сессию Верховного Совета не созвали хотя бы ради приличия. Это два. И третье состоит в том, что никаких постановлений по изменению границ России и Украины тогда не последовало… то есть Крым уплыл чисто на бумаге.

— Это уже бюрократия, — попытался парировать аргумент Щербицкий.

— И тем не менее бюрократические процедуры необходимо было соблюсти… вот сейчас мы и исправим ошибки былых времен, спросив у крымчан, где они хотят жить…

— Это вызовет серьезные волнения на Украине, — заметил Щербицкий.

— Мы как-нибудь это переживем, — спокойно ответил Романов, — а лично вам, Владимир Васильевич, я бы посоветовал умерить пыл украинизации на вверенной территории, иначе в Россию захотят перейти и другие регионы, где численность русскоязычного населения много больше половины… как Одесса и Донецк, например…

Щербицкий сделался красным, как сваренный рак, но больше рта не раскрыл до конца заседания.

Вечер трудного дня

Где-то к девяти вечера Романов наконец добрался до своей квартиры, где его ждала супруга Анна Степановна. Она немедленно налила ему тарелку огненно-горячего борща с мозговой косточкой, поставила рядом бутылку Московской и села рядом, подперев рукой щеку.

— Ох, Гришенька, доиграешься ты в конце концов… — сказала она, смахнув набежавшую слезу, — точно доиграешься.

— Поясни, — попросил Романов, — я в конце рабочего дня намеки плохо понимаю.

— Зачем ты затеял эту бузу с перекройкой границ? — перешла она к конкретике, — других забот мало?

— Понимаешь, Аня, — ответил он, махом вылив в горло полстакана Московской, — тут как в хирургии — если запустить лечение огнестрельной раны, например, то в итоге придется удалять руку или ногу, куда там пуля попала… а если и этого не сделать, то далее идет гангрена и гроб с музыкой.

— Хочешь сказать, что Украина ранена в ногу?

— Да, причем очень давно, так что процессы зашли дальше некуда… будешь водку?

Анна не отказалась, и они выпили еще по рюмочке.

— Так что надо отрубать хвост собаке быстро и целиком, а не по маленькому кусочку, как в анекдоте. И лечить заболевание радикальными методами, иначе будет поздно.

— Их же больше, этих товарищей из республик, — с тревогой продолжила Анна, — если они объединятся, то это будет твой последний день в должности генсека…

— Знаю, — Романов доел борщ, не забыл поблагодарить супругу, потом продолжил, — мне уже пара сигналов поступила на этот счет… таким же лопухом, как Никита Сергеевич, я точно не буду.

— А что там в Казахстане случилось? — задала она следующий наболевший вопрос, — слухи такие ходят, что там чуть ли не сотнями партийных руководителей на фонарях перевешали.

— Вранье, — веско возразил Романов, — всего погибло шестеро руководителей, да и никто их не вешал, просто палками и камнями забили. Сейчас зачинщики под судом, а обстановка там полностью вошла в рамки закона.

— С Казахстаном ты тоже планируешь поступить, как с Украиной?

— Знаешь что, — ответил он супруге, — давай не будем бежать впереди паровоза и переживать неприятности по мере их поступления. Сначала надо с Украиной разобраться, а там видно будет… если совсем честно, то Казахстан это такой кадавр, выращенный советской властью на этапе становления. Те земли, что ему нарезали, всегда были ничейной зоной… да и Гурьев с Уральском никак не казахская земля, там русские казаки всю жизнь обитали… да и само название-то, казахи, придумали в совете по делам национальностей в начале тридцатых, а до этого их киргизами называли. Но повторюсь, об этом мы подумаем потом…

Глава 17

Черноморское пароходство

На этой неделе руки неутомимого руководителя Союза дошли и до водного транспорта, начать решено было со старейшего Черноморского морского пароходства, головная контора которого располагалась в славном городе Одессе. Встречали генсека первый секретарь Одесского обкома, естественно, Боделан Руслан Борисович и генеральный директор пароходства Пилипенко Владимир Владимирович.

— Рады приветствовать на гостеприимной одесской земле такого замечательного человека, — сказал секретарь, но на этом, собственно, его роль закончилась, далее Романов беседовал исключительно с Пилипенко.

— Владимир Владимирович, — уважительно обратился он к убеленному сединами старому морскому волку, — вкратце введите меня в курс дела по пароходству.

Пилипенко, если честно, был не в курсе, зачем и почему генсек свалился на его голову, поэтому начал издалека.

— История нашего пароходства, Григорий Васильевич, — начал он задушевным тоном, когда они уже ехали из международного аэропорта в город, — уходит своими корнями в девятнадцатый век. В двадцатых годах этого века генерал-губернатором края был назначен граф Воронцов, он и организовал производство и эксплуатацию первых российских судов на Черном море.