Сергей Свой – "Лузитания" не утонула! (страница 2)
Он не знал, как именно он доберётся до царя. Не знал, поверит ли ему Николай II. Но он знал то, чего не знал больше никто в этом мире. И это знание было его оружием. В его голове уже складывался план: сначала краткое, но ёмкое донесение начальству о «нецелесообразности» передачи союзникам некоторых трофейных документов по соображениям будущей самостоятельной работы русской разведки. Это вызовет вопросы, но задержит процесс. Параллельно – изучение прессы, сводок, чтобы вжиться в контекст и отточить аргументы о будущем. А потом… потом – любой ценой добиться аудиенции. Или попасть в Ставку. Или найти человека, который имеет доступ к императору.
«Лузитания» не должна утонуть, – мысленно произнёс он, глядя на серое небо за окном. – Империя не должна пасть.
---
Глава 2
Ставка Верховного
Поезд на Барановичи шёл под вой метели. Свист пара, лязг колёс и этот нескончаемый вой за окном сливались в один тревожный аккомпанемент. Полковник Батюшин сидел в полупустом салоне-вагоне первого класса, подаренном дороге ещё при Александре III, и смотрел на мелькающие в темноте огоньки полустанков. Внутри него самого бушевала своя метель — из обрывков памяти, страха и холодной решимости.
В кожаной папке на коленях лежало его новое удостоверение и предписание от генерала Алексеева. Не приказ, не вызов — именно предписание: «Полковнику Батюшину Н.С. надлежит прибыть в Ставку Верховного Главнокомандующего для личного доклада по вопросам, касающимся обеспечения секретности операций». Формулировка, вымученная за два дня напряжённых, почти шахматных разговоров в штабе Юго-Западного фронта.
Алексеев, этот сухой, как гербарный лист, стратег, в конце концов дрогнул. Не перед логикой Батюшина о «Магдебурге» и даже не перед его точным предсказанием о прорыве у Лодзи, который штаб только что с таким трудом парировал. Его сломило нечто иное. Батюшин, отчаясь, заговорил с ним наедине не как подчинённый с начальником, а как… как историк с персонажем прошлого. Он рассказал ему об архиве. О деле № 1874 по старой описи. О том, как в 1912 году, во время больших манёвров, адъютант Алексеева, поручик Ершов, потерял секретную папку с картами не где-нибудь, а в доме одной киевской певицы. И как сам Михаил Васильевич, тогда ещё генерал-квартирмейстер, лично, ночью, без лишних глаз, выезжал её забирать, представившись полицейским приставом. Дело было замято, папка возвращена, Ершов списан в действующую армию под благовидным предлогом. Никакой бумажной волокиты, только рукописная записка военного министра Сухомлинова в «особой папке». Записка, которую в 1953 году подшил в архив молодой сотрудник МГБ Александр Меньшиков, даже не подозревая, для чего она ему сгодится.
«Откуда вы можете знать это? — спросил тогда Алексеев, и его лицо стало восковым. — Этого… не знает никто. Даже Ершов погиб в августе под Томашовом».
«Я знаю много такого, чего не должен знать, ваше высокопревосходительство, — тихо ответил Батюшин. — И это знание — не безумие контузии. Это крест. Или шанс. Я должен говорить с Государем».
Алексеев молчал долго. Потом написал это предписание. И добавил только одно: «Если вы солгали мне о том главном, о гибели всего… я сам найду вас, где бы вы ни были, и пристрелю, как бешеную собаку. Если же нет… Бог вам в помощь. Вы едете в самое сердце нашей военной машины. И самое сердце наших… союзнических обязательств. Будьте готовы, там вас ждёт не я».
Союзнические обязательства. Это означало одно: англичане. Они были повсюду в Ставке, как тень. Военные агенты, связисты, советники. И их главный интерес, их навязчивая идея за последние месяцы — это доступ к немецким шифрам. Батюшин мысленно перебирал имена. Капитан (теперь уже майор) Трент, атташе по флоту, сухой и педантичный. Лейтенант Клэггот, молодой, нагловатый, из Room 40. И самый главный — генерал-майор сэр Джон Хэнбери-Уильямс, глава британской военной миссии при Ставке. Человек, умевший очаровывать великого князя Николая Николаевича рассказами об охоте в Шотландии и одновременно выведывавший каждую крупицу информации. Именно он, как знал Батюшин из будущего, будет самым активным лоббистом передачи «магдебургских трофеев» в Лондон.
Поезд резко затормозил, с грохотом пройдя через стрелки. Барановичи. Крупный железнодорожный узел, превращённый в мозг русской армии. На заснеженном перроне царила оживлённая, почти нервозная суета. Сновали ординарцы, грузили ящики с патронами на сани, группа пленных австрийцев в рваных шинелях под конвоем шла вдоль состава. Воздух был густ от махорочного дыма и пара.
Батюшин надел шинель, взял папку и вышел в колючий морозный воздух. Его сразу же встретил молодой штабс-капитан с аккуратной бородкой и безупречно вычищенными ремнями — тип идеального штабного писаря.
— Господин полковник Батюшин? Вас ожидают. Прошу за мной, к автомобилю Верховного.
Это был знак. Не просто вызов — демонстрация внимания. Небольшой открытый «Руссо-Балт» с водителем-солдатом в полушубке и валенках тронулся, пробираясь по укатанным снежным улицам городка. Ставка размещалась не в каком-то одном здании, а в целом квартале бывших частных домов и гостиниц, опутанном колючей проволокой и охраняемом георгиевскими кавалерами из Собственного Его Императорского Величества Конвоя. У ворот — двойной пост, проверка документов, сверка со списком. Атмосфера была строгой, деловой, но под этой деловитостью, как чуял Батюшин, кипели все страсти человеческие: амбиции, страх, зависть, усталость.
Его провели в одно из двухэтажных каменных зданий, бывшую гимназию. В коридорах пахло краской, дезинфекцией и дорогим табаком. Офицеры разных родов войск проходили мимо с озабоченными лицами. На втором этаже, перед массивной дверью из дуба, его остановил флигель-адъютант, молодой князь с томными глазами.
— Его Императорское Высочество ожидает. Но предупреждаю, у него всего пятнадцать минут перед совещанием с начальниками управлений. И… — князь слегка понизил голос, — с ним сэр Джон.
Батюшин кивнул. Игра начиналась сразу, без раскачки. Дверь открылась.
Кабинет Верховного Главнокомандующего был огромен и на удивление аскетичен. Большая карта на стене, утыканная флажками, простой письменный стол, несколько стульев. И два человека у камина, где потрескивали берёзовые поленья. Великий князь Николай Николаевич, дядя царя, возвышался над своим собеседником почти на голову. Его исполинская, под два метра, фигура в простом защитном кителе без излишеств, знаменитые седые усы и пронзительный, тяжёлый взгляд — взгляд хищной птицы. Рядом с ним, пригубливая чай из фарфоровой чашки, стоял британский генерал. Невысокий, ладно скроенный, с аккуратной проседью и внимательными, быстро всё оценивающими голубыми глазами. Сэр Джон Хэнбери-Уильямс. На его лице играла лёгкая, учтивая улыбка, но глаза были холодны и наблюдательны.
— Ваше Императорское Высочество, генерал, — отчеканил Батюшин, сделав безупречное под козырёк приветствие по уставу.
— А, полковник Батюшин! — громовым, поставленным голосом произнёс великий князь. — Подходите, подходите. Генерал Алексеев пишет о вас много лестного. Говорит, вы наш лучший охотник за шпионами на Юго-Западе. И что у вас есть некие… соображения особой важности.
Батюшин почувствовал на себе взгляд сэра Джона. Вежливый, но пронизывающий насквозь.
— Так точно, Ваше Высочество. Соображения, касающиеся основ нашей разведывательной безопасности и… долгосрочных последствий некоторых союзнических взаимодействий.
Великий князь приподнял густые брови.
— Долгосрочных? Это сильно сказано. Ну, излагайте. Генерал Уильямс — наш верный друг и союзник, от него у нас нет секретов.
«Вот как? Никаких? — подумал Батюшин. — Сейчас мы это проверим».
— Ваше Высочество, разрешите доложить с глазу на глаз. Дело настолько деликатно, что…
Сэр Джон мягко кашлянул.
— О, прошу прощения, Ваше Высочество. Если я стесняю… Я могу подождать в приёмной. Как раз хотел просмотреть последние сводки с Персидского фронта.
Хитрость была очевидной. Уйти, но дать понять, что любое утаивание — это нарушение духа союза. Николай Николаевич поморщился. Он ненавидел мелкие дипломатические игры, предпочитая прямую солдатскую речь.
— Чёрт возьми, Джон, да что там такого! Полковник, говорите при генерале. Или вы сомневаетесь в его преданности общему делу?
Это была ловушка. Отказ — оскорбление союзника и неподчинение приказу Верховного. Согласие — крах всех планов ещё до их изложения. Батюшин сделал шаг вперёд. Его лицо было непроницаемо.
— Никак нет, Ваше Высочество. Просто факты таковы, что они могут поставить нашего дорогого союзника в… неловкое положение. Поскольку касаются не только немцев, но и возможных будущих интересов Британской империи, которые могут не полностью совпадать с нашими. В частности, речь идёт о вопросе вступления в войну Соединённых Штатов.
В камине громко треснуло полено. Сэр Джон перестал улыбаться. Его чашка замерла в воздухе. Великий князь нахмурился.
— Америка? Какое отношение это имеет к нашей разведке? Они нейтральны и торгуют со всеми.
— Пока что, Ваше Высочество. Но их вступление в войну на стороне Антанты предрешено. Оно запланировано. И станет самым страшным ударом не только по Германии, но и по России.