Сергей Свой – Пирр. Внук Ахилла. Сын спецназа (страница 1)

Сергей Свой

Пирр. Внук Ахилла. Сын спецназа

Глава 1

Пирр. Внук Ахилла. Сын спецназа

Книга первая. Огненный

Позывной «Пирр» я взял сам.

На втором курсе Рязанского училища, когда заполняли анкеты для распределения в ГРУ, ротный спросил: «Как в эфире будешь?».

Я сказал.

Он хмыкнул: «Это который «пиррова победа»? Проигравший, что ли?»

— Никак нет, товарищ подполковник. Который не проиграл ни одного сражения. Просто выигрывать не умел стратегически. Я научусь.

Ротный усмехнулся, но позывной приклеился. Восемь лет, три Сирии, полгода СВО. Привык. Даже нравилось.

Пирр — «Огненный». По цвету волос, говорят, древние так обзывали. У меня своих уже почти не осталось, под ноль стригусь, но суть не в этом.

Суть в том, что Пирр Эпирский — единственный из древних, кто мне реально был интересен. Александр — гений, да. Ганнибал — красавчик. Цезарь — менеджер, организатор. А Пирр — воин. Чистый, без примесей. Внук Ахилла по прямой линии. Его дед Неоптолем, сын Ахилла, разнес Трою так, что камня на камне не оставил. И Пирр в деда пошел — такой же бешеный в бою, такой же неуступчивый. Не проиграл ни одного сражения, но в историю вошел как лох, который побеждал себе в убыток. Обидно. Несправедливо.

Я лежал за бруствером и думал об этом. Глупо, конечно. Посреди войны думать о царе, который умер три тысячи лет назад. Но когда полчаса назад отработал корректировку и «Стрелка» на том берегу накрыли наши «Гиацинты», можно было позволить себе расслабиться.

Я снял шлем, вытер пот грязной рукой. Достал флягу.

Свист услышал сразу.

Не тот, предупреждающий, далекий. А тот, последний, от которого нет спасения. «Три топора»? Сброс с дрона? Какая разница.

Я еще успел увидеть, как командир взвода, «Беркут», открывает рот в крике. Как «Студент» пригибается к земле, закрывая голову руками. А потом — свет.

Ослепительный, белый, всепроникающий. Который не оставляет теней.

И боль. Не та, когда режет или ломает, а когда тебя просто стирают. Разбирают на атомы. Взрывной волной швырнуло, перекрутило, как тряпичную куклу.

Я еще успел подумать: «Где же ты, броня, мать твою...»

А потом темнота.

Темнота была странная. Не пустая. Гудела. В ней плыли обрывки мыслей, лиц, имен. Мать. Отец. Школа. Первая любовь. Училище. Сирия. Беркут. Студент.

И поверх всего этого, как наложение кадров в старом кино, поплыло другое. Чужие воспоминания.

Каменистые горы. Блеск моря. Лагерь воинов в кожаных доспехах. Речь на непонятном, но почему-то родном языке. И имя, которое билось в висках, как набат.

Пирр.

Я — Пирр. Но я и есть Пирр... какой же я Пирр?

Сознание схлопнулось в точку. А потом точку взорвало обратно.

Я открыл глаза.

Первое, что я увидел, — деревянный потолок. Грубо тесаные балки, между ними пучки сухой травы. Пахло дымом, овечьей шерстью и еще чем-то кислым, немытым телом. Резко, остро, непривычно.

«Блиндаж, — подумал я. — Отрыли нормально. Но почему потолок деревянный? Нас же накрыло...»

Попытался пошевелиться. И понял, что не могу. Тело было ватным, чужим. Я ощущал его каждый миллиметр — и это были не мои мышцы. Руки — тяжелее, шире в кости. Грудь — будто стальным обручем стянута. Голова — чугунная, гудит.

А потом пришла память.

Она ворвалась не постепенно, а ударом, как тот самый снаряд.

Детство. Отец Эакид, царь Эпира. Мне два года, меня передают с рук на руки через бурную реку — чужие воины спасают от заговора. Царь Главкий в Иллирии, который вырастил меня как сына. Юность. Возвращение в Эпир. Борьба за власть. Деметрий Полиоркет — друг и враг. Македония. Фессалия. Бой. Кровь. Победа. Поражение.

И имя, которое я носил с гордостью. Пирр. «Огненный», «Рыжий» — за цвет волос.

Я открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Зашарил рукой по лицу. Волосы. Длинные, жесткие, сбившиеся в колтуны. Борода. Я никогда не носил бороду.

— А-а-а... — выдохнул я.

Голос был низкий, гортанный. Чужой.

«Сон. Бред. Контузия. Меня контузило, я в госпитале, это все глюки».

Зажмурился изо всех сил. Сжал веки так, что в глазах вспыхнули искры.

Открыл.

Потолок не изменился.

Тогда я сел. Рывком, на одном адреналине, хотя все тело взвыло от боли. Осмотрелся.

Я лежал на куче шкур. Рядом стоял грубый деревянный стол, на нем — глиняная миска с остатками каши, деревянная кружка. У стены — кожаные доспехи на подставке, шлем с высоким гребнем, меч в ножнах — прямой, обоюдоострый. На полу — щит, обтянутый кожей, с бронзовым умбоном.

И тишина. Только потрескивает факел в держателе на стене.

Я посмотрел на свои руки. Большие, мозолистые, в шрамах. На указательном пальце правой — старый, давний шрам, еще с детства, когда на нож напоролся. Я помнил, как это было. Мне восемь лет, я учусь владеть мечом, наставник...

Стоп.

Откуда я это помню? Я никогда не учился владеть мечом. У меня нож, автомат, снайперская винтовка. А это — не мои воспоминания.

Я сжал голову руками. В висках пульсировало, перед глазами плыли два слоя реальности. Я помнил свою мать — и одновременно помнил мать Пирра, Фтию, которая умерла, когда мне было десять. Я помнил Рязань, казарму, запах солярки и портянок — и помнил горы Эпира, запах моря и овечьих отар.

— Твою мать, — прошептал я на русском.

И тут же услышал эхо этого шепота в чужой памяти. Пирр не знал такого языка. Но я знал.

Дверь — тяжелая, деревянная, обитая бронзой — приоткрылась. Я дернулся, инстинктивно ища оружие. Рука метнулась к поясу — пусто.

В проеме показалось лицо. Мужчина, лет сорока, с короткой стрижкой, в кожаном панцире, с мечом на боку. Увидел меня, сидящего на шкурах, и лицо его осветилось радостью.

— Царь! — выдохнул он. — Очнулся! Клянусь Зевсом, очнулся!

Он обернулся в коридор и заорал:

— Эй! Кто там! Царь очнулся! Бегом за врачевателем! Гефест! Кина! Царь жив!

Царь.

Он назвал меня царем.

Я смотрел на него, и в голове всплыло имя. Это Киней. Фессалиец, советник Пирра, человек, которого царь отправлял послом к разным правителям — потому что Киней умел говорить так, что убеждал даже врагов. Умный, хитрый, преданный.

— Киней... — сказал я.

Голос прозвучал хрипло, но имя я произнес правильно. На греческом.

Киней подскочил ко мне, опустился на колено, схватил мою руку.

— Я здесь, царь. Я здесь. Ты как? Помнишь ли, что случилось?

Я напряг память. Чужую память.

Битва при Гераклее. Только что отгремела. Римляне — проклятые римляне — лезли как бешеные. Мои слоны их испугали, но не остановили. Мы победили. Но какой ценой...