Сергей Свой – Майор Македонов & царь Александр Македонский - 2. Цикл "Герои древнего Мира" (страница 6)

А далее начиналось то, что заставляло сжиматься сердца даже видавших виды ветеранов.

Обоз.

Не сотни, не тысячи — десятки тысяч повозок. Они не тащились вразнобой, как это бывало всегда. Они двигались по чётко размеченным дорогам, словно по невидимым рельсам, в четыре параллельных потока. И двигались с такой лёгкостью, которая казалась неестественной. Секрет был в колёсах. Не сплошных, деревянных, скрипящих и громоздких, а со спицами, обитыми тонким железным ободом. И главное — в ступицах. Там, где прежде дерево терлось о дерево, теперь сверкала жёлтая бронза. Бронзовые подшипники, смазанные смесью говяжьего жира и воска.

Идея, подсказанная Александром, была воплощена мастерами из Коринфа и Дамаска с изумительной точностью. Десятки тысяч этих бронзовых втулок, отлитых в гигантских глиняных формах и отшлифованных до зеркального блеска, превратили обоз из обузы в эффективную транспортную систему. Повозка, которую прежде тащили шесть волов, теперь везла четвёрка. Скорость движения обоза выросла в полтора раза. И это был не предел.

— Смотри, — указал Александр Птолемею на особые, самые массивные повозки, запряжённые десятком буйволов каждая. — «Лафеты».

Это были не просто телеги. Это были прочные, низкие платформы на массивных колёсах с теми же бронзовыми подшипниками. На каждой покоилось, закреплённое толстыми ремнями, короткое, толстостенное бронзовое бревно с запаянным концом и железным кольцом у среза — «громовая труба», бомбарда. Их было двадцать. Рядом, на других повозках, везли ядра — каменные, тщательно обточенные шары, и бочонки с мерным зарядом «огненной пыли». Артиллерийский парк. Мобильный, громоздкий, но невероятно мощный.

— Они проложат нам дорогу через любые стены, — тихо сказал Александр.

За обозом, вызывая священный трепет и суеверный страх, шествовали слоны. Не пятьсот, как планировалось изначально, а почти семьсот. Царь Таксил выполнил и перевыполнил свою часть договора. Величественные животные, раскрашенные боевой краской, несли на спинах не только башенки с лучниками, но и лёгкие катапульты нового типа — торсионные, более мощные и быстрые. А на спинах нескольких самых крупных гигантов покоились уменьшенные копии тех же «громовых труб», «слоновьи громовержцы», способные выстреливать на сотню шагов тяжёлым дротиком, начинённым порохом.

И наконец, на реке, параллельно движению армии, плыл флот. Ядро его составляли пятнадцать длинных, стремительных «Стрел» под парусами нового образца. Они скользили по воде с грацией морских хищников. Но истинным чудом, над которым ломали голову все прибрежные рыбаки и разведчики враждебных племён, были два корабля, шедших в центре каравана.

Один — широкий, плоскодонный, с высокими бортами. На его палубе не было мачт. Вместо них по бортам, частично скрытые деревянными кожухами, вращались с мерным, пыхтящим звуком гигантские колёса с лопастями. От центра судна поднимались две тонкие трубы, из которых валил густой, чёрный дым. Это был «Гефест», колесный пароход. Его мощь была не в скорости — он был медленнее парусников. Его сила была в независимости. Он тащил за собой на толстых канатах целую вереницу низкобортных барж, гружённых до ватерлинии мешками с зерном, бочками с водой, запасными частями для повозок и сложенными палатками. Он был плавучим складом и буксиром, работающим день и ночь, невзирая на штиль или встречный ветер.

Второе чудо было ещё невероятнее. На самой большой, специально построенной барже, имевшей настил в виде огромной ровной площадки, покоилось нечто, укрытое огромными брезентами цвета песка и глины. Форму под брезентами угадать было невозможно, но размеры… они были чудовищны. Длина — как у двух «Стрел», поставленных нос к носу. Солдаты, которым довелось видеть это ночью во время погрузки, шептались, что это «лодки для богов» или «гробы для горных духов». Лишь горстка посвящённых знала правду.

— Ночной переход прошёл без происшествий, — тихо доложил Леоннат, не отрывая глаз от закутанной баржи. — «Пневма» и «Эос» в полной готовности. Газа хватит на неделю парения, нефти для двигателей — на сорок часов хода. Экипажи отдохнули.

Александр лишь кивнул. План был дерзок до безумия. Дирижабли, способные на стабильный двенадцатичасовой полёт, не могли лететь днём над армией — это вызвало бы панику, мистический ужас и, возможно, непредсказуемые последствия в ещё не до конца лояльных войсках. Поэтому их перегоняли скрытно, по ночам, от одной заранее выбранной стоянки к другой. А днём они прятались — на специальных баржах, где их могли быстро собрать под прикрытием высоких бортов и натянутых тентов. Баржи, в свою очередь, тащил «Гефест». Круг замкнулся: пароход обеспечивал мобильность и скрытность секретному оружию, которое, в свою очередь, должно было обеспечить армии невиданное превосходство.

— Итак, — обернулся Александр к своим полководцам. Его голос, тихий, но отчётливый, резал утренний воздух. — Мы выступили. Не на годовой поход. Не на завоевание ещё одного царства. Мы начали переход. Переход в неизвестность. Переход, который продлится годы. Переход, цель которого — не просто победить, а дойти. Дойти до края. И заглянуть за него.

Он посмотрел на Кратера, чьё лицо оставалось каменным.

— Ты всё ещё считаешь это безумием, старый друг?

Кратер медленно выдохнул.

— Да, царь. Безумием. Но… — он обвёл рукой панораму движущейся армады: сверкающие бронзой колёса, дымящие трубы парохода, величественных слонов, — …но это наше безумие. И если уж идти в пропасть, то только так — со всей силой, на которую способен род человеческий. Фаланга готова. Пехота не подведёт.

В его словах не было лести. Была суровая правда солдата, принявшего приказ.

— Пехота — это сталь клинка, — сказал Александр. — А всё это… — он махнул рукой, — …это молот, который будет вбивать этот клинок в самое сердце мира. Птолемей, стартовая точка маршрута?

— Первый склад-крепость в трёх переходах, — отчеканил Птолемей. — Там ждут пополнение провианта от сатрапа Гандхары. Дорога разведана, мосты наведены. Разведка Филоты докладывает: на первые две недели пути серьёзного сопротивления не ожидается. Местные племена предупреждены. Те, кто согласился на союз, ждут с данью. Те, кто отказался… откочевали в горы.

— Хорошо. Движемся.

Спустившись с кургана, Александр сел на своего коня, Буцефала, уже немолодого, но всё ещё могучего. Он возглавил колонну, но не для того, чтобы вести её — этим занимались другие. Он ехал, чтобы быть видимым. Чтобы каждый солдат, от македонского ветерана до бактрийского лучника, видел: царь с ними. Он делит с ними дорогу, пыль и риск.

Первый день похода прошёл в ритме хорошо отлаженного механизма. Колонны двигались без суеты. Сигналы передавались с помощью усовершенствованной системы флажков и зеркал (ещё одна «маленькая» инновация). Вода из реки черпалась не вразнобой, а через специальные фильтрующие установки на повозках (принцип древесного угля и песка, чтобы избежать массовых болезней). Даже отхожие ямы копались по строгому регламенту, в стороне от водных источников.

К вечеру, когда солнце клонилось к горам на западе, армия вышла на первую запланированную стоянку — огромную поляну, уже подготовленную авангардом. Лагерь возникал не хаотично, а по чёткому плану: улицы, сектора для разных родов войск, место для обоза, штабная палатка в центре. Работа кипела, но без криков и суматохи. Это была работа профессионалов, делающих привычное дело, пусть и в невиданном масштабе.

Александр, объехав периметр, удалился в свою походную палатку. Но не для отдыха. Его ждал Филота.

Начальник разведки и контрразведки был мрачнее тучи.

— Дурные вести? — спросил Александр, снимая плащ.

— Неоднозначные, царь. Из Вавилона. Парменион… он не просто недоволен. Он созывает старых командиров, оставшихся с ним. Говорит о «безрассудстве, губящем дело Филиппа». Он не бунтует. Пока. Но сеет сомнения. И у него есть слушатели.

Александр медленно сел. Парменион. Голос рассудка. Голос старой Македонии. Его авторитет был огромен. И его оппозиция была предсказуема, но от этого не менее опасна.

— Письма от него есть?

— Три. Всё более резкие. Последнее… — Филота протянул свиток.

Александр развернул его. Парменион не стеснялся в выражениях. «…Ты ведёшь сынов македонских на погибель в землях демонов и драконов, о которых не знает даже Аристотель… Ты промениваешь верность македонского копья на дымящиеся трубы и колдовскую пыль… Вернись, утверди завоеванное, а не гонись за призраком океана, который, быть может, и вовсе не существует…»

Александр бросил свиток в жаровню. Пергамент вспыхнул, осветив его неподвижное лицо.

— Он стар, — сказал царь. — Он видит мир старыми глазами. Мы не можем вернуться, Филота. Возвращение сейчас будет означать крах всего. Империя, построенная на постоянном движении вперёд, рухнет, если остановится. Парменион… — он замолчал. В его голове пронеслись воспоминания майора Македонова: историческая судьба полководца. Предательство сына, казнь отца… Он сжал кулаки. Нет. Он попытается изменить и это. Но не сейчас.

— Наблюдай. Усиль контроль за почтой. Все его письма, идущие в Грецию и Македонию, должны проходить через тебя. Но не трогай его. Пока.

Филота кивнул, поняв невысказанное: Парменион — лакмусовая бумажка. По нему Александр будет судить о настроениях в тылу.