Сергей Свой – Из огня - да в полымя (страница 1)

Сергей Свой

Из огня - да в полымя

Глава 1

ПАДЕНИЕ

Последний свет Очага

25 марта 2025 года. Где-то над Донецкой областью. Время не важно — здесь время измеряется жизнями.

Он умирал трижды.

Первый раз — когда погас Великий Очаг. Это случилось мгновенно, но сознание Ксан-Та растянуло эту вспышку в вечность, потому что иначе её невозможно было вместить. Сначала была тишина — абсолютная, космическая тишина, которую его народ научился слышать за миллионы лет эволюции. А потом тишина лопнула.

Взрыв звезды — это не просто свет. Это крик материи, разрывающей саму себя. Это гравитационные волны, которые могли бы раздавить планету, если бы планета ещё существовала. Ксан-Та чувствовал, как гибнет его мир — не постепенно, не в агонии, а мгновенно, как мотылёк в пламени свечи.

Он стоял на смотровой площадке Центра Управления Пространством — самого высокого здания на Ксан-Таре. Внизу, в прозрачной дымке атмосферы, лежал город Эр-Ксаль — столица, гордость цивилизации, насчитывавшей двенадцать тысяч лет письменной истории. Город, который он любил.

Вспышка ударила в глаза, и на секунду Ксан-Та ослеп. Когда зрение вернулось — а вернулось оно через долю секунды, потому что его народ давно научился регенерировать сетчатку быстрее, чем любой фотон успевал её прожечь, — он увидел, как Эр-Ксаль превращается в тень.

Не в пепел. Именно в тень. Силуэты зданий, мостов, парков — всё это на мгновение стало чёрным на фоне белого пламени, а потом исчезло. Просто перестало существовать.

— Великий Очаг... — прошептал кто-то рядом.

Ксан-Та обернулся. Рядом стояла Ирра-Сан, его ассистентка, его ученица, его... он не успел подобрать слово, потому что через мгновение её тоже не стало.

Она даже не испарилась. Она просто кончилась, как кончается строка в письме, которое не дописали.

Потом пришла гравитация.

Взрыв звезды — это не только свет и жар. Это искажение пространства-времени такой силы, что само понятие «верх» и «низ» потеряло смысл. Ксан-Та почувствовал, как его отрывает от пола, швыряет в стену, потом в потолок, потом снова в пол — но пола уже не было, были только обломки, летящие в никуда.

Он успел подумать: «Капсула. У меня есть Капсула».

Капсула Сознания была экспериментальным устройством. Его народ работал над ней триста лет, но так и не довёл до ума. Идея была простой до гениальности: если тело погибнет, сознание можно сохранить в гравитационном колодце, законсервировать, как свет в ловушке, и отправить в космос — вдруг кто-то найдёт, вдруг кто-то сможет расшифровать, вдруг кто-то даст вторую жизнь.

Капсула находилась в его кабинете. До неё было семь метров.

Семь метров сквозь ад.

Ксан-Та побежал. Точнее, попытался побежать — гравитация швыряла его, как щенка, но он научился управлять своим телом задолго до того, как научился ходить. Его народ чувствовал гравитацию так же, как люди чувствуют собственное дыхание. Он не боролся с ней — он использовал её, скользил по её волнам, падал туда, куда нужно, и вставал там, где нужно.

Дверь кабинета не открылась — её просто не стало. Стена исчезла, открывая вид на космос. Ксан-Та увидел, как Ксан-Тар — его родная планета, зелёно-голубая жемчужина, — сжимается в точку, а потом исчезает, как будто её никогда и не было.

Он не заплакал. Его народ не знал слёз — у них не было слёзных желез, потому что миллионы лет назад эволюция посчитала их бесполезными. Но если бы они были, Ксан-Та захлебнулся бы в них.

Капсула стояла на столе. Маленький серебристый шар размером с кулак. Он схватил её, сжал в ладони и активировал.

Последнее, что он увидел своим телом, был потолок, рушащийся ему на голову.

А потом была пустота.

---

Второй раз он умирал в пустоте.

Сознание без тела — это не боль. Это хуже. Это абсолютная, кристально чистая ясность, в которой ты понимаешь всё: что ты мёртв, что ты потерян, что ты никогда больше не увидишь света, не почувствуешь ветра, не услышишь голоса.

Капсула работала. Она сохранила его — его мысли, его память, его личность. Но она не могла дать ему новое тело. Она была просто ловушкой, консервной банкой, брошенной в океан космоса.

Сколько он летел в этой пустоте? Он не знал. Времени не существовало. Были только мысли.

Он думал о Ксан-Таре. О городе Эр-Ксаль. Об Ирре-Сан, которая стояла рядом с ним за мгновение до гибели. О своей работе — о том, как они перемещали на орбиту многотонные платформы, не используя ракет, просто меняя гравитацию, просто переставляя пространство, как дети переставляют кубики.

Он думал о том, что его цивилизация погибла. Вся. Двенадцать тысяч лет истории, искусства, науки, любви, войн (давно забытых), мира (длившегося тысячелетиями) — всё это исчезло за одну секунду.

Он думал: «Зачем я выжил? Чтобы помнить? Чтобы сойти с ума в этом одиночестве?»

Ответа не было. Только пустота и звёзды, равнодушно проплывающие мимо.

А потом пустота кончилась.

---

Третий раз он умирал в теле человека.

Это было похоже на падение в ледяную воду. Сначала — шок. Потом — боль. Потом — невозможность дышать, потому что лёгкие (у него появились лёгкие!) отказывались работать, а сердце (у него появилось сердце!) билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Ксан-Та открыл глаза.

Он лежал лицом вниз. В грязи. В какой-то липкой, холодной, вонючей грязи, которая пахла гарью и железом.

Он попытался пошевелиться и едва не закричал от боли. Тело — чужое, тяжёлое, неповоротливое — слушалось плохо. Руки дрожали. Ноги не слушались вообще. В затылке пульсировала такая боль, какой он никогда не испытывал — даже когда гравитация швыряла его о стены гибнущего Центра.

Он перевернулся на спину и посмотрел в небо.

Небо было серым. Не чёрным, как космос, не фиолетовым, как небо Ксан-Тара на закате, а именно серым — тяжёлым, низким, давящим. Сквозь эту серость пробивались редкие лучи чего-то, что местные, видимо, называли солнцем.

— Димон! Димон, твою мать, ты жив?!

Крик раздался откуда-то справа. Ксан-Та повернул голову — это движение отозвалось новой вспышкой боли — и увидел человека.

Человек был в странной одежде: пятнистая ткань зелёного и коричневого цветов, на голове — металлический шлем с опущенным забралом, в руках — какой-то предмет, похожий на... на оружие? Ксан-Та видел оружие только в исторических реконструкциях, но интуиция подсказывала: это оно.

— Димон, не молчи! — человек подбежал ближе, упал на колени рядом с ним. — Ты цел? Где кровь? Блин, Димон, скажи хоть слово!

Ксан-Та открыл рот. Язык — тяжёлый, неповоротливый — не слушался. Он попытался произнести: «Я не Димон. Я Ксан-Та, последний из народа Ксан». Но вместо этого из горла вырвался только хриплый кашель.

— Твою дивизию, — выдохнул человек. — Контузило тебя, Димон. Похоже, глухо. Лежи, не двигайся, сейчас «выходные» подъедут.

«Выходные»? Ксан-Та не понял смысла слова, но решил, что это, видимо, помощь.

Человек тем временем снял шлем, открывая лицо. Молодое, лет тридцать на вид, покрытое щетиной и грязью. Глаза — усталые, красные, с тёмными кругами. Но в них Ксан-Та увидел то, чего не ожидал: беспокойство. Настоящее, искреннее беспокойство о нём — о чужом человеке, которого этот молодой самец, судя по всему, считал своим другом.

Странные существа. Очень странные.

— Где мы? — выдавил Ксан-Та. Голос прозвучал хрипло, незнакомо, но это был человеческий язык. Откуда он его знал?

— Ты чё, вообще память отшибло? — молодой человек нахмурился. — Мы на нулях. За мостом. Ты полез связь чинить, и тут этот сброс... Я думал, всё, капец тебе. А ты живучий, Димон. Как собака живучий.

«Нули». «Мост». «Связь». «Сброс». Слова всплывали в сознании, цепляясь за какие-то образы, которых у Ксан-Та не было. Но они были у того, чьё тело он сейчас занимал.

Память тела. Фантомная память. Он знал об этом явлении теоретически — его народ изучал возможность переноса сознания в чужие биологические носители, но эксперименты так и не завершили. Теперь он испытывал это на себе.

В голове всплывали обрывки: лицо женщины, смеющейся на фоне берёз. Руки, держащие книгу с формулами. Запах озона в лаборатории. Гул генераторов. Страх. Много страха — липкого, холодного, от которого сжимается желудок (у него теперь был желудок!).

И последнее: яркая вспышка, грохот, удар в затылок, темнота.

Этот человек — Димон, Дмитрий Андреевич Соболев, пятьдесят два года, физик-ядерщик, доброволец, связист — умер. Умер за секунду до того, как сознание Ксан-Та вселилось в его тело.

— Вставай, Димон, — молодой человек потянул его за руку. — Слышишь? Тачка гудит. Наши едут.

Ксан-Та с трудом поднялся. Тело шатало, ноги подкашивались, но он удержался. В голове шумело, перед глазами плыли круги.

Он огляделся.

Вокруг был лес. Но лес странный — израненный, искалеченный. Деревья стояли без веток, с обугленными стволами. Земля была перепахана воронками, в которых стояла мутная вода. Пахло гарью, гнилью и ещё чем-то химическим, неприятным.

Рядом лежала перевёрнутая машина — зелёная, с большими колёсами. Возле неё — два тела. Неподвижные. Мёртвые.