Сергей Свой – Инопланетный помощник России (страница 2)

— Саня... Петрович... — молодой человек подошёл к телам, постоял над ними, снял шлем. — Простите, мужики.

Ксан-Та смотрел на мёртвых людей и чувствовал странное. На Ксан-Таре смерть была событием редким и торжественным. Их умирали единицы за столетие — от старости, окружённые заботой и любовью. Здесь смерть была обыденной. Здесь она пахла гарью и лежала под ногами.

— Надо идти, — сказал молодой человек, возвращаясь к нему. — Пойдёшь?

— Пойду, — ответил Ксан-Та.

И они пошли.

---

Дорога заняла, судя по ощущениям тела, около двух часов. За это время Ксан-Та успел многое понять.

Во-первых, этот мир назывался Земля. Во-вторых, на Земле шла война. В-третьих, война была между двумя группами людей, которые называли себя «русские» и «украинцы», но при этом говорили почти на одном языке и выглядели абсолютно одинаково.

— Как вы отличаете своих от чужих? — спросил Ксан-Та, когда они остановились передохнуть.

Молодой человек — его звали Серёга, позывной «Чех» — посмотрел на него с подозрением.

— Димон, ты точно в порядке? Шутки у тебя какие-то...

— Я не шучу.

— По форме отличаем, — Серёга вздохнул. — У нас — триколор, у них — жовто-блакит. Ну и по поведению. Наши так не ходят, как они ходят. И по говору. Хотя сейчас уже всё перемешалось... Ты давай, не отключайся. Скоро блокпост.

«Блокпост». Ещё одно слово. Оно означало укреплённый пункт, где сидят вооружённые люди и проверяют, кто идёт.

Когда они вышли к блокпосту, солнце уже клонилось к закату. Ксан-Та увидел несколько бетонных блоков, мешки с песком, пулемёт на треноге и человек десять в такой же пятнистой одежде, как у Серёги.

— Чех! Живой! — крикнул кто-то. — А где Саня с Петровичем?

Серёга промолчал. Только головой покачал.

Все поняли. Наступила тишина.

— А Димон чего молчит? Контузило?

— Глухо, — ответил Серёга. — Еле идёт. Память отшибло, вопросы странные задаёт. Типа как мы своих от чужих отличаем.

— Бывает, — сказал пожилой мужчина с нашивками, подходя к Ксан-Та. — Я Дед, командир роты. Ты меня помнишь, Дмитрий Андреевич?

Ксан-Та посмотрел на него. Память тела подсказала: да, этот человек был знаком Дмитрию Соболеву. Они вместе пили чай, вместе сидели в окопе, вместе...

— Помню, — соврал Ксан-Та. — Вы Дед.

— Молодец, — Дед похлопал его по плечу. — Значит, не всё потеряно. Ведите его в землянку, пусть отлежится. Завтра разберёмся.

Землянка оказалась вырытым в земле помещением с нарами, печкой-буржуйкой и тусклой лампочкой, работающей от аккумулятора. Ксан-Та лёг на указанное место и закрыл глаза.

Он не спал. Его народ не нуждался во сне в человеческом понимании — у них были периоды медитации, но полного отключения сознания не происходило никогда. Однако тело требовало отдыха. Оно было слабым, измученным, раненым.

Ксан-Та лежал и слушал.

Землянка гудела голосами. Люди говорили о войне, о снарядах, о дронах, о том, что «на той стороне» снова шевеление. Говорили о погибших Сане и Петровиче — как жалко, хорошие были мужики. Говорили о нём — Димоне, который, видимо, был уважаемым человеком, хоть и «гражданским» до мозга костей.

— Учёный, блин, — сказал кто-то. — Ядерщик. Из самого Сарова. Мог бы в тылу сидеть, а он попёрся сюда. Говорит, не могу, когда пацаны гибнут.

— Таких сейчас мало, — ответил другой. — Жалко, если контузия мозги отобьёт. Умный мужик был.

«Был», — подумал Ксан-Та. — «Они говорят о нём в прошедшем времени. Они уже чувствуют, что его нет».

Ночью, когда все уснули, Ксан-Та вышел из землянки.

Небо было ясным. Звёзды — яркими. Он смотрел на них и искал знакомые созвездия. Но ничего не находил. Это был чужой космос, чужой сектор галактики, чужая реальность.

Где-то там, в миллиардах световых лет отсюда, догорали остатки его солнца. Где-то там плыла пустота, в которой когда-то была его планета.

Ксан-Та поднял руку к небу.

Он попытался почувствовать гравитацию. Ту самую, которую чувствовал с рождения, как воздух, как воду, как биение сердца.

Сначала ничего не было. Только слабое, едва уловимое притяжение Земли — жалкие 9.8 метра в секунду, детский лепет по сравнению с гравитацией Ксан-Тара.

Но потом... потом он почувствовал.

Тонкие нити, связывающие всё со всем. Луну, тянущую океаны. Солнце, удерживающее планеты. Саму Землю, висящую в пустоте на невидимой струне.

Он всё ещё чувствовал это. Способность осталась.

Ксан-Та улыбнулся. Впервые за то время, что был в этом теле.

— Я жив, — прошептал он. — Я жив, и я всё ещё умею это делать.

Где-то далеко, за линией горизонта, загрохотало. Ночная работа артиллерии.

Ксан-Та посмотрел в ту сторону и подумал: «Зачем вы убиваете друг друга? Зачем вам это? У вас есть планета, есть воздух, есть вода, есть жизнь. Вы можете строить, создавать, любить. А вы воюете».

Ответа не было. Только грохот канонады.

Он вернулся в землянку, лёг на нары и закрыл глаза. Надо было учиться быть человеком. Надо было учиться жить в этом теле. Надо было понять, что делать дальше.

Но сначала — надо было выжить.

---

Утро началось с обстрела.

Ксан-Та проснулся от грохота, который, как ему показалось, разрывал барабанные перепонки. Тело подбросило на нарах, в ушах зазвенело, в глазах потемнело. Кто-то схватил его за шиворот и потащил куда-то.

— В укрытие, Димон! В укрытие, мать твою!

Это был Серёга. Он тащил его к выходу из землянки, но землянка уже не была выходом — она была ловушкой. С потолка сыпалась земля, печка-буржуйка опрокинулась, лампочка погасла.

— Сюда! — крикнул кто-то.

Ксан-Та увидел, как люди прыгают в щель — узкую траншею, вырытую рядом. Он рванул туда, увлекая Серёгу за собой.

Они упали на дно траншеи, и в этот момент рядом с землянкой разорвался снаряд.

Ударная волна прокатилась над головами, засыпая их землёй. Ксан-Та лежал, прижавшись к мокрой глине, и чувствовал, как дрожит земля. Как она пульсирует от разрывов. Как она кричит.

Он слышал крики и людей. Кто-то звал на помощь. Кто-то плакал. Кто-то матерился длинно и страшно.

А потом так же внезапно, как началось, всё стихло.

— Отбой, — сказал Дед, поднимаясь и отряхиваясь. — Перелёт. Работайте, мужики, по ранениям.

Ксан-Та выполз из траншеи и увидел, что землянки больше нет. На её месте — воронка. Чёрная, дымящаяся, глубокая.

— Если бы мы там остались... — начал Серёга.

— Не остались, — перебил его Дед. — Димон, ты как?

— Я... — Ксан-Та прислушался к телу. — Кажется, цел.

— Молодец. Быстро среагировал. А то некоторые... — Дед махнул рукой в сторону, где двое бойцов перевязывали третьего. У того была разорвана рука.

Ксан-Та смотрел на кровь. Настоящую, человеческую кровь, льющуюся на землю. Он никогда не видел крови — на Ксан-Таре не было войн, не было насилия, не было ран. Кровь была для него абстракцией, символом, метафорой.