Сергей Свой – Гномо-чудь (страница 5)

Он откинулся на своем седле, его глаза, отражавшие свет шара, ушли вглубь веков.

—Это было не одно решение, не один день. Это был долгий, мучительный уход. Ваши предки пришли с новым богом, который требовал поклонения только себе и отрицал всех духов рек, камней, лесов, которых чтили и мы, и ваши же языческие пращуры. Сначала пытались говорить. Наши старейшины и ваши жрецы спорили у священных рощ. Но ваша вера была… агрессивной. Она не терпела соседства. Потом пришли с мечами и крестами. Стали рубить наши священные деревья, ставить на капищах свои кресты. Предлагали выбор: креститься или уйти. Некоторые из нас… поддались, ассимилировались среди вас. От них, кстати, в вашем роду у многих осталась наша кровь — отсюда и легенды о «крепких, низкорослых, умелых людях». Но ядро нашего народа, самые стойкие, сказали «нет».

Валит сделал глоток.

—Уйти. Но куда? Леса вырубали, земли захватывали. И тогда самые мудрые из пряхов и камневедов сказали: «Есть мир под миром. Мир, который они боятся и не понимают. Мир темноты и тишины. Уйдем туда. Возьмем с собой семена, споры, яйца живности, знания о камне и руде. И начнем сначала». Это был акт отчаяния. Первые годы… это были годы слез, ужаса и гибели. — Голос Валита стал тише, суровее. — Мы жили в сырых, холодных пещерах, куда едва проникал свет. Многие умерли от тоски по солнцу, от болезней, от страха. Дети плакали, просясь наверх. Старики умирали, не вынося тяжести камня над головой. Мы были на грани вымирания.

Он помолчал, давая Антону прочувствовать тяжесть тех времен.

—Но мы выжили. По трем причинам. Первая — память. Мы пели песни о солнце, о лесах, о звездах. Мы рисовали их на стенах. Мы сохранили в душах образ внешнего мира не как потерянного рая, а как далекой, прекрасной прародины, которую нужно помнить, но к которой не обязательно возвращаться. Вторая причина — воля. Мы решили, что если уж мы избрали этот путь, то сделаем подземный мир своим домом, а не тюрьмой. Мы начали изучать его с яростью отчаяния. И нашли… помощь.

— Помощь? — переспросил Антон.

—Да. Духи Земли. Или, как вы бы сказали, природные силы, эманации, энергетические поля. Мы всегда чувствовали их слабее, чем на поверхности, но здесь, в тишине и изоляции, мы научились их слышать четче. Камень не мертв, человек Антон. Он медленный, но живой. В его толще текут реки энергии, есть свои течения, свои «ветры». Наши пряхи научились настраиваться на них. Мы нашли теплые пещеры, где из трещин бил пар — не от магмы, а от глубинных геотермальных источников. Мы научились направлять это тепло. Мы нашли кристаллы, способные накапливать и мягко излучать свет. Мы вывели грибы и лишайники, питающиеся не солнцем, а каменной радиолярией и теплом. Это была не магия в вашем сказочном понимании. Это была… глубокая, интуитивная био- и гео-инженерия. Слияние с миром, в который мы погрузились.

— И третья причина? — тихо спросил Антон.

—Третья… — Валит усмехнулся, и в усмешке было что-то горькое и мудрое. — Третья причина — это вы. Люди с поверхности.

Антон удивленно поднял бровь.

—Да, — кивнул Валит. — Ваша агрессия, ваша экспансия заставили нас сжаться, как сталь в горне, и закалили нашу волю. Но позже, когда мы уже немного освоились и начали тайком наблюдать… мы увидели вашу изобретательность. Сначала это были простые вещи — колесо, плуг, гончарный круг. Потом — мельницы, часы, механизмы. Мы смотрели и думали: «Как интересно! Они решают проблемы силы, движения, времени, но делают это через внешние приспособления, через механику. А что, если применить эти принципы не к железу и дереву, а к силам, что мы научились чувствовать в камне?» Ваша наука, ваш технический прогресс, пусть и грубый, шумный и разрушительный, стал для нас… источником вдохновения. Катализатором. Мы не копировали ваши машины. Мы поняли ваши принципы и переложили их на язык нашей «пряхи». Ваше электричество подсказало нам, как лучше управлять энергией кристаллов. Ваша механика — как создавать более эффективные резонансные структуры для управления давлением и гравитацией. Мы стали развивать свою Гномочудь, оглядываясь на вас. Вы были нашим огромным, невольным, а часто и опасным, полигоном идей.

Это было ошеломляющее откровение. Цивилизация, которая казалась такой чуждой и древней, на самом деле развивалась, в каком-то смысле, в диалоге с человечеством. Не в прямом контакте, а в наблюдении, в анализе, в творческом переосмыслении.

—И все эти сотни лет… вы просто наблюдали? Никогда не вмешивались?

—Редко. Очень редко, — сказал Валит. — Если видели, что кто-то из ваших, одинокий и отчаявшийся, как ты, но без твоего любопытства, может погибнуть у самого нашего порога — могли незаметно подтолкнуть к спасению. Рождались легенды о «спасителях из леса», «старичках-лесовичках». Иногда, если на поверхности назревала слишком уж разрушительная беда — большая война, эпидемия рядом с нашими входами — мы могли чуть усилить природную преграду, обвалить дорогу, чтобы отсрочить беду. Но никогда — напрямую. Наше правило: невмешательство. Мы — тень. Отзвук. Сон земли.

— Но теперь вы позволили мне остаться. Нарушили правило.

—Правила существуют, пока они полезны, — философски заметил Валит. — Мир меняется. Ваш мир теперь связан воедино. Он шумен, слеп и опасен по-новому. Он может наткнуться на нас уже не с мечом, а с сейсмическим зондом или буровой установкой, которая пробурит не там, где надо. Ты… ты другой. Ты пришел не завоевывать и не обращать. Ты пришел смотреть. И ты предложил обмен. Это новая модель. Может быть, хрупкая. Может быть, опасная. Но в изменяющемся мире стоит пробовать новые модели. Ты — эксперимент, Антон. Для нас. И, возможно, для вас.

Антон чувствовал, как на него давит груз этой ответственности. Он — эксперимент. Мост-эксперимент.

—Что я должен делать? — спросил он просто.

—Учиться. Работать. Жить с нами. А потом… потом мы посмотрим, какие мысли родятся на стыке двух миров в твоей голове. Может, ты принесешь нам какую-то идею, которая поможет решить нашу проблему с вентиляцией глубоких рудников. Может, ты, поняв наши принципы, сможешь придумать, как мягко отвадить буровую вышку от нашего города, не причинив никому вреда. Возможности откроются в процессе. А теперь иди отдыхать. Завтра Прол начнет учить тебя азам языка Рода. Без языка ты глух и нем.

Путь обратно в свою келью Антон проделал в глубокой задумчивости. Он смотрел на мерцающие стены, на бесшумно скользящих по тоннелям чудинцев, на сложные, красивые узоры на дверях. Это не было примитивным подземным царством. Это была высокоразвитая, возможно, более зрелая, чем человеческая, культура, прошедшая через горнило изгнания и выковавшая свою уникальность в глубокой тьме. И они видели в человечестве не просто варваров, а невольных муз, опасных, но творческих соседей.

В своей келье он подошел к небольшой нише в стене, где лежал привезенный им рюкзак. Он достал блокнот и ручку (бумага и чернила здесь были редкостью, но ему позволили оставить его) и начал писать. Не отчет, а поток мыслей.

«День первый в Гномочуди. Или второй, если считать первое посещение… Они называют это Чертогами Рода Земного. Работал в светящихся садах. Принцип симбиоза с лишайниками-биофотосинтетиками поражает. Видел их транспортную сеть — гравитационные скважины. Это не магия, это… прикладная геофизика, доведенная до уровня искусства. Понял главное: они не отвернулись от мира. Они ушли в его суть, в его подкладку. И оттуда наблюдали за нами. Наша история, наши войны, наши открытия — все это было для них гигантским, трагическим, но плодотворным экспериментом, который они изучали. Мы для них — бурлящая, необузданная, часто глупая, но невероятно изобретательная поверхностная цивилизация. Они — глубинная, тихая, мудрая, перенимающая и переосмысляющая наши прорывы. Я — точка контакта. Первая добровольная точка за многие сотни лет. Страшно. Но иначе нельзя. Если я сбегу сейчас обратно в свой плоский мир, я предам и их доверие, и собственное прозрение. Завтра начинаю учить их язык. Надо начать с названий вещей. Камень, свет, путь, сила…»

Он писал до тех пор, пока глаза не начали слипаться. Положив блокнот, он погасил светящийся мох над ложем легким прикосновением (еще один удивительный навык, которому научил его Прол). В темноте, абсолютной и уютной, он лежал и слушал. Слушал тишину. Но теперь он знал, что это не тишина пустоты. Это была тишина огромной, сложной, живой системы. Системы, которая дышала, думала и создавала прямо сейчас, под ногами всего человечества. И он был теперь ее крошечной, но осознающей частицей.

Сон настиг его быстро, и на этот раз ему не снились кошмары о плоском мире. Ему снился медленный, величественный танец кристаллов, растущих в глубине, и далекий, как воспоминание, свет звезд, который они, гномочудь, ловили не глазами, а резонаторами в самом сердце камня.

Глава 5

Прол оказался строгим, но терпеливым учителем. Язык Рода, или «глубинная речь», как называл его сам Антон в мыслях, был сложен. В нем не было падежей в привычном понимании, зато была развитая система «каменистых» суффиксов, обозначавших свойства материала, плотность, возраст и даже эмоциональную окраску, которую предмет вызывал у говорящего. Глаголы спрягались не по временам, а по степени завершенности действия и его связи с общим замыслом «Рода» — вселенной в их понимании. Антон спотыкался, его язык отказывался выговаривать гортанные слоги, а попытки описать что-то простое, вроде «я хочу пить», вызывали у Прола смех: «Ты сказал "моя сущность испытывает тягу к жидкому минералу, текущему с шестого уровня" — это протокол осушения шахты, а не просьба!».