Сергей Свой – Ганнибал Барка. Гений Карфагена (страница 8)

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь треском горящего дерева. Все смотрели на это пламя с суеверным ужасом. Это была не просто огненная стрела. Это был кусочек преисподней, перенесённый на землю.

— Баал-Хаммон… — прошептал один из бывших жрецов, осеняя себя знаком.

— Назовём это «огнём Баала», — спокойно сказал Ганнибал, хотя внутри у него всё сжалось от смеси триумфа и ужаса. Он только что подарил миру напалм. На два тысячелетия раньше срока. — Теперь нужно научиться его метать. Гелон, как продвигается с трубами?

Грек, бледный от увиденного, кивнул.

— Первая… «халькабола», как ты велел её называть, почти готова. Толстостенная медная труба, калибром на три пальца, длиной в локоть. Задняя часть заглушена наглухо, с только отверстием для фитиля. Но, господин, мы зарядили её каменным ядром и чёрным порошком… смесь толчёного угля, серы и той соли… она не взорвалась. Только выбросила слабую струю дыма и вытолкнула ядро на двадцать шагов. Оно даже не пробило доску.

Ганнибал вздохнул. Порох был капризен. Нужна была грануляция, нужна была точнейшая пропорция, нужен был качественный уголь, а не просто обгорелое дерево. И, возможно, другие окислители. Эта работа могла занять годы.

— Неважно. Продолжайте эксперименты. Но малыми порциями! Помните — сила, которая может разорвать стену, может разорвать и вас. Сейчас главное — «огонь Баала». Нам нужны метательные снаряды. Глиняные шары, полые внутри, с тонкими стенками. Они должны разбиваться при ударе и разбрасывать состав.

Он отдавал приказы, его голос звучал уверенно, но внутри кипело. Он торопился. Письма от Гасдрубала, которые теперь приходили регулярно через цепочку верных людей, становились всё тревожнее. Партия Ганнона набирала силу, сплачивая всех, кто боялся амбиций Баркидов и войны с Римом. Нужен был громкий успех в Иберии, чтобы заткнуть им рты. Или… чтобы сделать их молчание вечным.

---

В Карфагене в это время стояла душная, влажная жара, предвещавшая скорое лето. Воздух в узких улочках нижнего города был густым от запахов специй, гниющих отбросов, пота и морской соли. Но в богатых кварталах на холме Бирсы, где находились виллы знати, пахло жасмином и миртом, а в затенённых перистильных двориках царила прохлада.

Здесь, в роскошном доме с мозаичными полами, изображавшими подвиги Мелькарта, пировал Ганнон Великий. Он был полной противоположностью Гамилькару: тучный, с бритой начисто головой и умными, но холодными глазами торговца, оценивающего не товар, а людей. Вокруг него, возлежа на триклиниях, сидели его сторонники — советники, судовладельцы, сборщики налогов.

— …и потому, друзья мои, — вещал Ганнон, обмакивая винную ягоду в мёд, — эта авантюра в Иберии должна быть остановлена. Гамилькар копит силу не для Карфагена. Он копит её для себя. Он плодит армию варваров, верных только ему. Он контролирует серебро. Что будет, когда он решит, что Совет Ста Четырёх ему больше не указ? Он поведёт своих дикарей на нас! А Рим лишь этого и ждёт, чтобы напасть на ослабленный раздорами город!

— Но народ любит его, — осторожно заметил один из советиков, купец средних лет. — Он присылает серебро. Деньги текут рекой. Торговля ожила.

— Деньги? — Ганнон усмехнулся. — Он присылает крохи! Основная часть оседает в его сундуках и на выплаты его наёмникам! А знаете ли вы, — он понизил голос, и все невольно придвинулись, — что мои люди в Гадесе сообщают? Руда в главных рудниках скоро иссякнет. Гамилькар знает это. И он готовит новый повод для выкачивания денег — войну с каким-нибудь горным племенем или, того хуже, с Сагунтом! Войну, которая втянет нас в конфликт с Римом! Мы должны действовать. В Совете на следующей луне я внесу предложение об ограничении полномочий Гамилькара и назначении в Иберию своего, гражданского наместника для контроля за финансами.

Собравшиеся зашумели, одобрительно кивая. Их пугала военная диктатура Баркидов, угрожавшая их благополучию и политическому влиянию. Заговор зрел.

Однако они не знали, что за стенами этого дома, в тени кипарисов, уже наблюдала пара бесстрастных глаз. Эшмуназар, старый морской волк, прибыл в Карфаген две недели назад. Он не пошёл в дом Баркидов, чтобы не привлекать внимания. Вместо этого, переодетый торговцем специями из Сирии, он снял скромное жилище в портовом районе и установил контакт. Пароль — «Ищем дорогу к свету Молоха» — открыл ему двери в самое сердце храма Баал-Хаммона.

Верховный жрец, тот самый, что когда-то благословлял Ганнибала, принял его в той же самой келье. Его лицо стало ещё более аскетичным, глаза горели фанатичной решимостью.

— Ты пришёл от Гамилькара. Сын предупредил нас. Карфаген болен трусостью и алчностью. Его нужно очистить.

— Каков план, ваша святость? — спросил Эшмуназар, привыкший к прямым вопросам.

— Ганнон — голова змеи. Но отрубить её открыто — значит вызвать смятение и расследование. Змея должна умереть своей смертью. Или… смертью, ниспосланной богами.

Они разработали хладнокровный и изощрённый план. Первой жертвой пал не Ганнон, а его правая рука — сборщик налогов Малх, известный своей беспринципной жадностью. Он был найден мёртвым в своём кабинете. Ни следов насилия, ни яда в вине. Лекари развели руками: разрыв сердца. Но слуги шептались, что накануне Малх получил в подарок от неизвестного египетского купца изящную статуэтку бога Сета, разрушителя. А на груди у покойника, под одеждой, нашли странный знак, выжженный на коже — стилизованное пламя. Слух о «каре Баал-Хаммона за осквернение храмовых податей» (Малх действительно был замечен в махинациях) пополз по городу.

Следующей стала вдова одного из морских капитанов, активно агитировавшая в богатых кварталах против «разорительной войны». Её нашли в саду собственной виллы, укушенной, как показалось, ядовитой змеёй. Но садовник клялся, что все гадюки в округе были выловлены месяц назад. А на мраморной скамье рядом с телом лежала высушенная голова кобры — символ египетской богини-мстительницы Меритсегер. И снова шёпот: «Боги недовольны».

Эшмуназар действовал с помощью людей жреца. Это были не просто убийцы. Это были фанатики, верившие, что творят волю богов, очищая Карфаген от скверны. Они использовали яды, не оставлявшие следов, инсценировали несчастные случаи, играли на суевериях. Их главным оружием был страх. Страх перед невидимой, мистической карой.

Гасдрубал, юный и смышлёный, стал их глазами и ушами в светском обществе. На пирах и в палестрах он ловил обрывки разговоров, отмечал, кто из знати начинает дистанцироваться от Ганнона, испуганный таинственными смертями. Эта информация немедленно передавалась Эшмуназару.

Но Ганнон не был глуп. Он чувствовал, как петля затягивается. Он понимал, что это дело рук Баркидов, но доказательств не было. Однажды к нему тайно явился перепуганный союзник, один из судовладельцев.

— Ганнон, это они! Это месть Гамилькара! Нужно нанести удар первым! У тебя есть люди в Совете. Добейся осуждения Гамилькара за неуплату налогов! Конфискуй его имущество здесь! Это ослабит его!

— И спровоцирует его на открытый мятеж? — мрачно ответил Ганнон. — Нет. Нужно ударить по его самому больному месту. По его сыну.

Он знал от своих шпионов в Иберии о странном, засекреченном лагере, который построил Ганнибал. Там что-то изобретали. Оружие? Ганнон решил, что это его шанс. Если удастся захватить или уничтожить этот объект, доказать, что Ганнибал тратит государственные ресурсы на какую-то богохульную алхимию, это дискредитирует весь клан Баркидов. Он отправил срочное, зашифрованное письмо своему агенту, начальнику одной из карфагенских гарнизонных когорт в Гадесе, портовом городе недалеко от владений Гамилькара. В письме был приказ: набрать отряд надёжных головорезов из местных бандитов, под видом набега враждебного племени проникнуть в указанный район, найти и стереть с лица земли любые постройки, а всех, кто там находится — убить, чтобы не осталось свидетелей. Доказательств связи с ним не будет.

---

В долине смерти тем временем был достигнут первый крупный успех. После десятков экспериментов Адонирам и Петосирис наконец создали состав, который удовлетворил Ганнибала. Он горел долго и жарко, отчаянно лип к любой поверхности и было почти невозможно потушить. Они начали производство первых «огненных горшков» — хрупких сфер с тонкими стенками, наполненных этим адским желе. Испытания на макетах римских щитов и деревянных частоколах прошли устрашающе успешно.

Именно в этот момент, когда Ганнибал, уставший, но довольный, собирался вернуться в Акра Левке для отчёта отцу, его настиг гонец от Луско. Гонец, истекающий кровью от раны в боку, смог только выдохнуть перед тем, как потерять сознание:

— Отряд… не наши… идут с юга… целятся сюда… много… больше сотни…

Тревога взметнулась в долине. Ганнибал мгновенно мобилизовал всех. У него было тридцать его «хабирату», два десятка охраны-ветеранов и около двадцати невооружённых ремесленников. Против ста и более профессиональных наёмников или бандитов. Оборонять долину в лоб было самоубийством.

— Все небоевые — в глубь пещер! Ветераны — занять позиции у узкого входа в долину, сделать завал! — скомандовал Ганнибал. Его люди бросились выполнять приказ. Но он понимал: даже с выгодной позиции они долго не продержатся. Нужно было не обороняться, а атаковать. Или напугать.