Сергей Свой – Душа Сталина в тело Ельцина (страница 9)

Энергия.

Хаос.

Сталин долго изучал эту картину.

Очень долго.

Наконец произнёс:

— Любопытный выбор.

— Поэтому мы и предлагаем его тебе, — ответил Второй.

— Именно это тело?

— Именно это.

— Именно это время?

— Именно это.

Иосиф Виссарионович задумался.

В его памяти всё ещё стояли карты будущего.

Распадающиеся связи.

Ослабевающая власть.

Нарастающая борьба элит.

Миллионы людей, которые ещё не понимали, насколько близко подошли к краю.

Потом он посмотрел на троих.

— Если я соглашусь, будут ограничения?

Впервые за весь разговор Первый улыбнулся.

И от этой улыбки Сталину стало не по себе.

— Только одно.

— Какое?

— Ты попадёшь не в свой мир.

А в мир, который уже сделал первый шаг по другому пути.

— Иными словами?

— Ты не сможешь просто повторить прошлое своей страны.

Сталин медленно кивнул.

Это он понимал и без объяснений.

История никогда не повторялась буквально.

Она лишь меняла декорации.

И всё же впервые за весь разговор он почувствовал интерес.

Настоящий.

Живой.

Почти азарт.

Потому что перед ним лежала задача, которую он ещё никогда не решал.

Спасти страну, которая ещё не погибла.

Но уже начала верить в собственную гибель.

Сталин долго молчал.

Он смотрел на пространство вокруг себя, которое казалось одновременно пустым и бесконечным.

Трое сущностей наблюдали за ним, не вмешиваясь. Их присутствие ощущалось, как тяжесть воздуха — неизбежное и неоспоримое.

Наконец он заговорил, медленно, с той непоколебимой уверенностью, которая когда-то вызывала страх у генералов и министров:

— Покажите мне его. Покажите всё. Не абстракции, не общие картины. Его действия. Его ошибки. Его слабости.

Пространство вновь изменилось.

Перед Сталиным возник Борис Николаевич.

Не как президент, не как символ, а как человек — пьяный, резвый, непредсказуемый.

Он видел, как Ельцин на глазах у всего мира — журналистов, дипломатов, фотографов — позволяет себе невоздержанность. Как он в аэропорту США, перед моментом встречи с официальной делегацией, он спустившись по трапу, мочится на шасси авиалайнера - ведет себя откровенно несдержанно, игнорируя нормы приличия.Как в Сенате США, своего основного противника, он провозглашает:"Боже, храни Америку!"

Следом шли другие эпизоды:

Германия, вывод российских войск. Ельцин с красным лицом, очевидно "перебрав", пытающийся дирижировать оркестром, не видя нот, не слушая музыкантов. Канцлер и дипломаты стоят ошеломленные, а американский президент Клинтон смеется откровенно, не скрывая изумления.

Швеция. Публичное заявление о намерении сократить ядерные арсеналы на треть. Утверждение на грани безумства, произнесенное с пьяной уверенностью, которое заставляет местных дипломатов обмениваться недоуменными взглядами.

Черномырдин. Его премьер. Передача ядерных материалов своему основному противнику "за бесплатно", по сути, через официальные каналы — операция, кажется, заключенная в мгновение, но последствия которой будут оцениваться десятилетиями.И многие другие подобные эпизоды.

Все это мелькало перед Сталиным в ускоренном режиме, как непрерывный фильм, где каждый кадр несет в себе последствия.

Он ощущал хаос, энергию и непредсказуемость.

И, одновременно, видел последствия для страны: ослабление власти, растерянность элит, первые трещины в управлении, разрыв старых связей и рост новых, чуждых традициям и структурам прежнего государства.

Трое сущностей наблюдали.

Первый произнёс тихо:

— Это тело. Это время. Здесь ты сможешь испытать все свои навыки и всю свою волю. Здесь ты увидишь мир, который почти потерян, и людей, которые уже не знают, что такое ответственность.

Сталин молчал. Его глаза сжимались, словно пытаясь вместить всю картину сразу.

— И всё это… — начал он, — это только начало?

Второй кивнул:

— Только начало. Но самое главное — всё это видимо тебе. Каждое действие, каждая слабость, каждая возможность изменить ход событий.

Третий добавил:

— Мы показываем тебе будущее как тест. Ибо только тот, кто видит хаос и понимает последствия, способен его направить.

Сталин глубоко вдохнул.

Он ощутил в груди знакомую тяжесть. Ту, что была перед большими решениями, перед началом войны, перед отдачей приказа армии идти в бой.