/Галун уходит./
Пашин: /задумчиво/ Попробывал бы он не пустить… /Немцову/ А ты все пилигримничаешь, Немцов?
Немцов: Одному надежнее…
Пашин: Врешь! Тебе годковщина и жену, и мать заменяет. А мне девушка дарит настоящую свободу. Так справедливо.
Немцов: Знаете, что между нами общего, Пашин? Мы оба негодяи… Различие лишь в том, как вы о себе не знаете, что вы негодяй, а я о себе знаю… Вы себя обманываете, а я себя – нет.
Пашин: Крепостник.
/Пашин сходит по трапу на «стенку» и уходит. На корму выходит Пересветов./
Пересветов: /Немцову/ Француз, неужто век зарядил бобылем куковать?
Немцов: C`est la vie!4 Что поделаешь, если вы заняли первые места в партере и философу осталась галерка…
Пересветов: Не унывай, француз, будет и на твоем баркасе пирушка!
Немцов: У моряка одна жена – Смерть, и одна любовница – Жизнь…
Пересветов: Чудной!..
/Пересветов сходит по трапу на «стенку» и уходит в сторону противоположную той, куда ушел Пашин./
Немцов: Идите, идите, антиподы… Мир без вас скучен и пустынен, как гроб. Играйте эту суетную игру, делайте ставки. Просаживайте в прах остатки вашего ничтожного разума… Но, кто знает, может быть вам и повезет, ведь Бог несправедлив…
/Пересветов возвращается с Татьяной. Немцов неотступно и внимательно следит за ними с кормы корабля./
Татьяна: Только кивнул и, вот – прибежала. Я за тобой, как нитка за иголкой. Ни дать, ни взять – домостроевская жена, да и только. Просто чудо какое-то, как ты на меня действуешь. Ради тебя готова бросить музыкальное училище, отца, дом, босиком пойти… Хочу быть безвольной, покорной, подсапожной…
Пересветов: По какой же причине, раскрой секретик?
Татьяна: Не скажу.
Пересветов: Упрашивать возьмусь…
Татьяна: Тем более не скажу.
Пересветов: Тогда: «Отдать швартовы!» Прощай, любимая гавань!
Татьяна: Ну, ну! Погоди, погоди, годок! Отважный морячок, не боишься меня одну оставить?
Пересветов: Я ничего не боюсь!
Татьяна: Правда ничего?
Пересветов: Правда.
Татьяна: Вот и разгадка! За то Петю моего и люблю…
/Продолжительный поцелуй. Немцов нервничает на корме…/
Пересветов: Танечка моя, Танечка! Хоть и далече, милая, в сердце залезла, а ведь наврал я тебе. Была таки одна погибель, когда сдрейфил я… Конечно, то правда просоленная – Петр Пересветов, и по-первости на флоте, годкам в пояс не кланялся! Неужто теперь найдется какая собака чтобы обидела да жива осталась? Нет, не можно! Но, друга своего я предал…
Татьяна: Может не надо, Петенька, я вся дрожу…
Пересветов: Нет, поздно. Раз зацепила – слушай! Был у меня друг на коробке: родная душа, земец. Мы друг друга нашли скоро… Знаешь, когда ветер подует – камыш гнется. Так и у людей… Гляжу не гнется браток, всем штормам назло. Такой у нас характер: сломаться можем, гнуться – нет! Сдружились. Забортной водой не разольешь. Вот закончили учебку и кинули нас молодых на эсминец. Годки первым делом аттестаты отобрали. В шеренгу построили и давай борта мять… Дошли до Ивана – на! Он им в обратку – хрясь! Кинулись его месить. Я на выручку… И меня! И пошла кровавая потеха, что ни день – битва. Одногодки давно уже гальюны драют, шуршат, шестерят, а нас с Иваном врагам согнуть не обламывается!
Татьяна: Начальники куда смотрели?
Пересветов: Начальники?! Суки! Молодых бьют – они идут, нос воротят, виду не показывают. Добро шуршать карасю – лишь бы пост боевой сверкал как новенький! Дави его после отбоя, всю ночь, голодного и битого, но чтоб трюма сияли, как в сказке! Сундучары, офицерьё позорное! Всех ненавижу. Всех! Дали бы автомат – «Стреляй, ничего матросу не станется.» Положил бы гадов и рука не дрогнула!
/Татьяна с восхищением смотрит на Петра./
Татьяна: Ну, ну… Разбушевался, соколик мой непокорный…
Пересветов: Другу Ваньке доставалось больше маво. Была в ём какая-то сила внутри… Годки его словно боялись, поэтому били злее и чаще… Как сейчас помню, поднимут нас ночью со шконок. «Ты карась!» А он им: «Я – человек!» Ему хлесь! Он с палубы поднимается… Опять: «Карась!» А он: «…Человек!» Ему хлесь! Он тогда в ответ – нате! Одному нос да смажет. Крепким орешком у меня друг был! Да…
/Пауза./
И вот, когда годки уж совсем обломались и махнули на нас рукой, а только мы не знали, что махнули… Братишка мой Иванушка шкертанулся в машинном отделении. Накинул на шею каболку, Танечка, и отслужил. «От мест отойти…»
/Пауза./
А я ненавижу его за то! Слабак! Струсил! Ушел! Меня одного бросил!
/Пауза./
Флаг приспустили… Замполит собрал нас, помню, в штурманской рубке: нос горбатый, глаза, как крысы, туда-сюда, шмыг, шмыг! Перепуганный… Дрожит, и тут же в кают-компанию бегает телевизор смотреть… Наверно зашибенное что для замполитов показывали. Старшина языком мелет, а «Зам» телик погромче врубил, ухо в кают-компанию выпрямил и психует. Психует и телик слушает. А я сижу, как будто меня нет. Ничего не слышу, ничего не вижу… Нету меня и все!.. Потом растолковали каким фарватером держаться решили. Будто Ваня, друг мой, сдвинут был. Боялся в море ходить, от того и удавился…
/Пауза./
Мать одна за ним приехала… Забрала что от сына осталось. Помню, пошел их провожать. Из гавани выехали, гроб в кузове. Вышли, по обычаю, присесть на дорожку. День яркий такой, теплый… Весна. Солнце лужи жжёт. Мимо школьники идут с портфелями… смеются. Матушка его в черном, платка от глаз не отнимает. Говорили о чем-то, не помню… Потом слышу шепот: «Петенька, Петенька, а ведь ты другом его был…
/Пауза./
…Скажи правду.»
Татьяна: И ты сказал?
/Пауза./
Пересветов: Не за что меня любить, Танечка!
Татьяна: И чего я в тебе нашла?..
/Немцов нервничает на корме./
Пересветов: Таня, любимая, у меня внутри, в душе, растет какой-то человек… Чем крепче я влюбляюсь в тебя, тем сильнее становится этот человек. Я никогда и никого не боялся в своей жизни, но этот внутри, он страшен мне… Он может все! Он берет власть над головою, над душою, над всем телом моим. И знаю, что это я сам, и все равно больно и стыдно, и смешно, и сердце, как птица, летит у меня! Почуял такое однажды на «гражданке», когда встал на краю многоэтажки, на спор. Полчаса на одной ноге. Дух захватывает. Всё внизу стало мелким, ненастоящим… И вдруг: людишки, машинки, столбики, ларёчки, дорожки, как нитки, клумбочки, чьи-то канареечные жизнюшки, судебки, вся мелочь эта вдруг захотела полететь навстречу снизу, и удариться об душу мою! Жизнь об жизнь. Тресь! Вот схлестнется и не будет ни их жизни, ни Петровой! Ух! Танечка, тут в сердце… странно… желаю: вот если б ты умирала, а я бы за тебя умер… А ты живи. Отдал бы свою жизнь за твою. Жизнь за жизнь! Вот здорово?! Правда?!
Татьяна: Неужели ты любишь меня?
Пересветов: Я боюсь… так говорить.
Татьяна: Трусишка…
/Поцелуй. Немцов…/
…а ещё годок. Превратил в рабыню, а сам боится… Робеет барином стать, а крепостной сделал. Подчиняешь, а командиром ни в какую… Отец за пистолет хватается. Волком смотрит, даже ругается, а я все равно на свидания к тебе бегаю. О, Бетховен! Как хорошо жилось прежде. Покой и воля! Но, заболела этим моряком и теперь нет ни покоя, ни воли… Вчера играла на пианино для гостей, а в уме ты… Пальцы бегут по клавишам: черные, белые, черные, белые… Твою тельняшку вспомнила. Две полоски – черная и белая. У меня черная – у тебя белая…
Пересветов: У меня черная… всю жизнь. Никогда не видел белого. Все мои двадцать веков – одна сплошная драка.
/Татьяна прижимается к груди Пересветова./
Татьяна: /вполголоса/ Что еще девушке надо? Вот так, спрятаться за сильного, крепкого мужа, и вся мечта. /Вслух/ Это правда – сентиментальности тебе не хватает…
Пересветов: Зато я сильный. Гляди какой!
/Пересветов подхватывает на руки Татьяну и, по трапу, вносит ее на корабль. Татьяна смеется./
Орешек: Посторонним – то не можно на борт.
/Пересветов бьёт Орешка по лицу./
Пересветов: Оборзел, карась? Дочь командира не узнаешь?!
Татьяна: /Немцову/ Привет, отшельник!
