Сергей Стрижак – Эхо забытых комнат (страница 2)

…опять этот шорох за стеной. Я знаю, там никого нет. Я проверял. Простукивал. Слышу, как оно движется внутри. Как будто кто-то ползет по проводам или внутри кирпичной кладки. Это не крысы. Слишком… большое. Тяжелое. Они говорят, это старый дом, усадка, мыши, ветер в трубах. Но это не мыши. И не ветер. Это оно. Оно слушает. Оно ждет. Я чувствую его внимание. Как холодный взгляд на затылке.

…Не могу спать. Кажется, стены дышат. Слышу тихое… что-то. Не слова. Звуки, похожие на сдавленный смех. Или плач? Вижу тени в углах, когда закрываю глаза. Длинные, тонкие. Открываю – они исчезают. Или прячутся? Может, я схожу с ума. Может, это просто нервы. Наташа смеется, говорит, мне нужен отпуск. Свежий воздух. Смена обстановки. Но она здесь не живет. Она не чувствует, как дом смотрит на нее, как его холодные пальцы касаются кожи.

…Рисунок. Я попытался изобразить то, что чувствую. Не себя. Это было… это как будто его лицо, которое иногда мелькает в темноте. Нечеловеческое. У него нет глаз, но оно видит. Нет рта, но оно шепчет. Эти звуки… Я замуровал рисунок, я не хочу, чтобы оно смотрело на меня со стены. Я не хочу, чтобы оно знало, что я его вижу. Надо спрятать все. Все записи. Вдруг оно найдет. Вдруг они найдут.

Алекса затошнило. Стиль, содержание – всё кричало о лихорадочном страхе, нарастающей паранойе и, возможно, о прогрессирующем безумии автора. Рисунок, который он видел, был частью этой муки, материальным свидетельством этого кошмара. Но было ли это только безумием одного человека, плодом больной фантазии, или что-то в самом доме способствовало этому? Что-то реальное? Вопрос сверлил мозг, вытесняя любые другие мысли.

Он не мог больше оставаться в машине. Ощущение уязвимости, открытости для чего-то невидимого, было слишком сильным. Он поехал домой, но даже там, в знакомой и, казалось бы, безопасной квартире в современном районе, тревога не отпускала. Он разложил дневник на столе в хорошо освещенной комнате, пытаясь найти хоть какие-то логические связки, имена, даты, что угодно, что могло бы привязать этот пугающий бред к реальности. Но текст прыгал, перескакивал с одного на другое, перемешивая вполне обыденные события (поездка на дачу, ссора с соседом) с откровенно бредовыми описаниями стен, которые шепчут, и теней, которые прячутся.

На следующее утро, несмотря на внутреннее сопротивление, на инстинктивное желание забыть об этом месте, Алекс понял, что не может просто выбросить это из головы. Профессиональная этика риелтора, хоть и была слабой отговоркой, обязывала его узнать больше о доме, который он должен был продать. А его собственная, болезненная любознательность, усиленная страхом и ощущением прикосновения к чему-то запретному, толкала к разгадке тайны дневников и дома.

Он провел несколько часов, пытаясь найти в интернете хоть что-то об этом особняке. Архитектурные справочники давали скупую информацию: конец XIX века, архитектор неизвестен или малоизвестен, стиль – эклектика с элементами модерна и неоготики. Ни слова об истории владельцев, о событиях, связанных с домом. Он поискал старые газетные статьи по адресу, но нашел лишь несколько объявлений о продаже или аренде за разные годы, короткие заметки о бытовых происшествиях – мелких пожарах, кражах, несчастных случаях – ничего, выходящего за рамки обыденности старого фонда. Ничего, что подтвердило бы ужасы, описанные в дневнике.

Возможно, автор дневника действительно был просто болен, а дом стал лишь фоном для его личной трагедии. Но тогда что насчет сотни других дневников, замурованных в стене? Были ли они все написаны этим одним человеком? Или разными? И почему их спрятали? Это было слишком похоже на сознательное действие – сохранить эти записи, но скрыть их от мира. Скрыть от кого? От него? От них?

Погружение в историю дома и дневники начало сказываться. Алекс стал рассеянным, забывал о назначенных встречах, плохо спал. Образ жуткого рисунка преследовал его. Ночью ему снились запутанные коридоры дома, шепчущие стены и ощущение чьего-то незримого присутствия, которое следовало за ним даже в его снах. Иногда ему казалось, что он слышит тихие, необъяснимые звуки в своей собственной квартире – скрип половицы, шорох, похожий на перелистывание страниц. Он списывал это на усталость, на игру воображения, на шум соседей. Но тревожное зерно сомнения уже было посеяно. Как будто дом начал проникать в его жизнь за пределами своих стен. Он чувствовал, как погружается в чужое прошлое, и это прошлое начинало душить его.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: Незваный гость и настороженные взгляды

На следующий день, поддавшись неодолимому влечению и используя профессиональную необходимость как оправдание, Алекс снова отправился к старому особняку. На этот раз он приехал днем, когда солнечный свет должен был разогнать тени и развеять мрачные фантазии. При солнечном свете особняк действительно выглядел чуть менее зловеще, его готические черты казались лишь декоративными элементами, а не гримасами монстра. Но атмосфера всё равно оставалась тяжелой, давящей и затхлой. Даже днем воздух здесь был холоднее, чем на соседней улице, и лишен обычных городских запахов.

Первым делом Алекс решил осмотреть подъезд. Это был классический старый московский подъезд – высокие потолки, широкая лестница с коваными перилами, ступени, стоптанные бесчисленными ногами поколений жильцов. Стены были покрашены в тусклый, неопределенный цвет, облупившийся во многих местах, являя взгляду слои старой краски и штукатурки. Пахло сыростью, старостью и… чем-то еще, едва уловимым, что напоминало запах из дома, но было слабее. Почтовые ящики у входа были старые, латунные, некоторые с выцветшими, почти неразборчивыми фамилиями. Казалось, даже подъезд хранил свои маленькие секреты.

Ему нужно было поговорить с жильцами. Узнать, что они знают о доме, о пропавшей владелице квартиры на верхнем этаже, Ирине Павловне. Продажа такого объекта требовала максимальной информации, а официальные сведения были скудны. К тому же, авторы дневников жили здесь, бок о бок с другими людьми. Возможно, соседи могли пролить свет на то, что происходило десятилетия назад, или, что более вероятно, на то, что случилось с Ириной Павловной.

Он поднялся на один из нижних этажей. Лестница скрипела под ногами, и каждый скрип казался неестественно громким в тишине подъезда. На площадке третьего этажа он услышал тихий шум за одной из дверей – звяканье посуды, приглушенный голос. Он постучал.

Дверь открылась не сразу. За ней оказался мужчина средних лет, худощавый, с усталым лицом и настороженным, цепким взглядом, который оценивающе скользнул по Алексу с головы до ног. Он представился как Игорь.

"Здравствуйте", – сказал Алекс, стараясь выглядеть дружелюбно и официально. – "Я риелтор, осматриваю квартиру на четвертом этаже. Хотел представиться соседям".

Игорь кивнул, не меняя выражения лица. "Риелтор", – повторил он, словно пробуя слово на вкус.

"Да. Квартира Ирины Павловны", – пояснил Алекс, внимательно наблюдая за его реакцией.

"Ах, Ирины Павловны", – протянул Игорь. В его глазах что-то мелькнуло, но тут же погасло. "Давно там никого нет. Исчезла. Полиция приходила. Ничего не нашли. Сказали, уехала к родственникам".

"Вы давно здесь живете?"

"Не первый год", – уклончиво ответил Игорь.

"Вы знали Ирину Павловну хорошо?" – Алекс решил надавить.

"Нет. Мало мы общались. Каждый сам по себе", – Игорь отвел взгляд, осматривая лестничную площадку, словно ища кого-то или что-то. Его тон был окончательным, не располагающим к дальнейшему разговору. Он быстро попрощался и закрыл дверь, оставив ощущение холодной отстраненности и скрытности.

На площадке второго этажа Алекс столкнулся с невысокой, сухонькой старушкой с пронзительными глазами, которые, казалось, видели всё на свете. Она опиралась на трость с набалдашником в виде птичьей головы и долго, изучающе рассматривала Алекса.

"Новенький?" – скрипучим голосом спросила она, и этот звук напомнил Алексу шорох старой бумаги.

"Я осматриваю квартиру на верхнем этаже", – представился Алекс, чувствуя себя неловко под ее пристальным взглядом.

"Квартира на верхнем… Ах, Ирины Павловны, значит", – повторила старушка. – "Давно там никого нет. Сказали, уехала. Только вот… вещи остались. И никакой весточки". Она сделала паузу, ее глаза сузились. "Не каждому он по нраву, этот дом. С характером домик. Свои тайны у него".

"Какие тайны?" – спросил Алекс, его сердце ёкнуло. Это звучало так похоже на фразы из дневника.

"Не люблю я это вспоминать, милок", – старушка покачала головой, и в ее глазах мелькнул страх, глубокий, древний, словно она видела что-то такое, что ломало не одно поколение. – "Разное тут было. Люди приходили… уходили… Некоторые быстро. Спроси других. Может, кто и расскажет. Если захочет".

Она медленно пошла дальше по лестнице, каждый шаг сопровождался скрипом. Алекс смотрел ей вслед. "Свои тайны у него". "Люди уходили… Некоторые быстро". Ее слова были полны двусмысленности и страха, гораздо более явного, чем отстраненность Игоря. Она знала. Она боялась.

На первом этаже Алекс встретил молодую пару. Они выходили из квартиры, выглядели слишком современно и ярко для этого дома, почти чужеродно. Модная одежда, яркие цвета, громкий смех, который мгновенно оборвался, стоило им увидеть Алекса. В их глазах, несмотря на показную веселость, было что-то беспокойное, нервное. Они представились Верой и Максимом.