Сергей Стрижак – Эхо забытых комнат (страница 1)

Сергей Стрижак

Эхо забытых комнат

Эхо Забытых Комнат. Сергей Стрижак

ГЛАВА ПЕРВАЯ: Особняк под серым небом

Серый, налитой дождем вечер опускался на Москву, превращая силуэты небоскребов на горизонте в призрачные, размытые тени, а улицы – в лабиринт влажных бликов и тусклых огней. Алекс Воронов, архитектор, привыкший видеть в каждом здании не просто конструкцию из бетона, стали или кирпича, но и историю, воплощенную в камне, отражение эпохи, амбиций и даже страхов тех, кто его создавал и населял, стоял перед домом, который, казалось, активно отказывался вписываться в современный мир.

Это был старый особняк, затерявшийся в одном из переулков исторического центра, чудом переживший десятилетия перестроек и равнодушия, окруженный более поздними, но куда менее выразительными постройками. Он дышал вековой пылью и мраком, как древний склеп. Его готические черты – остроконечные арки окон, тяжелые, резные двери, каменные химеры и лики, изъеденные временем и непогодой – выглядели как шрамы на лице древнего, уснувшего монстра. Каменные маски над тяжелой арочной дверью – искаженные гримасы или маски? – казалось, наблюдали за ним с неприязнью, а их пустые глазницы источали неосязаемый, но ощутимый холод. Алекс поправил воротник пальто, чувствуя, как неприятный озноб пробирает не столько от мороси и промозглого ветра, сколько от самого вида здания, от его тяжелой, давящей ауры.

Его привели сюда профессиональные обязанности. Компания, в которой он работал, рассматривала возможность приобретения особняка для последующей реставрации и переоборудования под элитные апартаменты или офисы. Это был интересный, но и сложный проект – старые здания часто таили в себе юридические и технические подводные камни. Но подойдя ближе, Алекс почувствовал, что здесь таится нечто гораздо более глубокое и тревожное, чем проблемы с коммуникациями или разрешительной документацией. Этажи истории, заложенные в фундамент, казалось, были не просто прошлым, а живой, болезненной тканью.

Воздух вокруг дома был тяжелым, пропитанным запахом старого, влажного камня, прелых листьев и чем-то едва уловимым, сырым и неприятным – как запах затхлой воды, застоявшейся в темноте, или чего-то давно мертвого, тлеющего под спудом лет. Шум города – гул машин, далекие сирены, голоса прохожих на соседней улице – почти полностью стих здесь, у стен особняка, сменившись звенящей, неестественной тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом ветвей старых деревьев в заброшенном саду и монотонным шелестом дождя.

Дверь поддалась с протяжным, стонущим скрипом, словно жалуясь на вторжение, и открыла путь во тьму прихожей. Внутри царила та же абсолютная тишина, лишь шорох его шагов по пыльному, кое-где прогнившему паркету нарушал ее. Фонарик телефона выхватывал из мрака облупившуюся лепнину на высоких потолках, свисающую лохмотьями, как кожа больного, густую паутину в углах, словно траурные драпировки, и громоздкую мебель, укрытую белыми простынями, которые в полумраке напоминали скорее саваны. Каждая комната, в которую он заглядывал, казалась застывшей капсулой времени, в которой остановилось не только время, но и дыхание. Воздух внутри был холодным и неподвижным, несмотря на влажность снаружи.

Проходя по коридорам, Алекс отмечал детали, которые профессиональный глаз архитектора вычленял автоматически, но которые здесь вызывали растущее беспокойство: странные, необъяснимые пропорции комнат, тупиковые ниши в стенах, казалось бы, без всякой функции, двери, ведущие, судя по всему, в никуда или расположенные слишком близко друг к другу без видимой логики планировки. Как будто дом был спроектирован не для комфортной жизни, а для того, чтобы прятать что-то, запутывать, дезориентировать. Его профессиональное любопытство, желание понять логику постройки XIX века, смешивалось с растущим, иррациональным чувством тревоги. Что-то здесь было фундаментально не так, выходило за рамки обычной ветхости или причуд старой архитектуры. Это было намеренно.

Он поднялся по широкой, но скрипучей лестнице на верхний этаж, в квартиру, которая формально являлась объектом осмотра. Здесь атмосфера была еще тяжелее, воздух – холоднее. В одной из комнат он остановился, привлеченный необычной стеной. При беглом осмотре она казалась обычной, просто оштукатуренной и покрашенной, но внимательный взгляд архитектора, привыкший замечать малейшие отклонения от идеальной геометрии и структуры, подметил едва заметные неровности, нехарактерные для ровной поверхности. Будто под штукатуркой что-то было. Надавив пальцами, он ощутил податливость, полость под тонким слоем отделки. Небольшой участок стены звучал глухо при простукивании.

Дрожащими пальцами, подталкиваемый иррациональным импульсом, Алекс начал отковыривать кусок облупившейся отделки. Штукатурка крошилась, осыпаясь пылью на пол. Под ней оказалась не пустота, не кирпичная кладка, а ровные ряды чего-то плотно, аккуратно уложенного. Подсветив фонариком телефона, он увидел корешки старых, истрепанных тетрадей или дневников, заполняющих собой всё скрытое пространство стены, насколько хватало взгляда. Сотни, возможно, тысячи записей, методично замурованных в стене, словно кирпичи некой пугающей конструкции. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Это был не просто тайник с документами. Это было погребение. Погребение чужих мыслей, чужих жизней, чужих страхов.

Рука невольно, словно повинуясь чужой воле, потянулась к одной из тетрадей в верхнем ряду. Вытащить ее оказалось непросто – она прилипла к соседним от времени, сырости и, возможно, чего-то еще, что исходило от самой стены. Когда она наконец оказалась у него в руках, Алекс увидел пожелтевшие, хрупкие страницы, покрытые убористым, нервным почерком. Он открыл наугад, и дыхание перехватило. Вместо текста на странице был лишь рисунок.

Автопортрет. Искаженный, полный первобытного, животного ужаса, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл немой крик, и ртом, растянутым в беззвучной гримасе. Это не был просто рисунок. Это был концентрат страдания, выплеснутый на бумагу. Рисунок будто смотрел на него, отражая не только чужой, но и его собственный, внезапно родившийся, растущий страх.

По спине Алекса пробежал ледяной холодок, более сильный, чем тот, что он чувствовал снаружи. Дом не просто хранил тайны – он дышал ими, он источал их. И что бы ни скрывали эти комнаты, что бы ни было замуровано в этой стене, оно, казалось, вот-вот вырвется наружу. Коридор за дверью внезапно показался бесконечным и враждебным, а тени – слишком плотными, слишком живыми, словно ждали, чтобы сомкнуться за его спиной.

Он был здесь один, но чувствовал себя окруженным. Эхо его шагов в этом мертвом доме звучало как чье-то чужое дыхание, идущее в такт с его собственным прерывистым пульсом. Профессиональное любопытство мгновенно схлынуло, сменившись чистой, первобытной паникой. Что, или кто, оставил эти дневники? Почему они были спрятаны? И почему он чувствовал, что теперь, после этой находки, он больше не сторонний наблюдатель, а часть чего-то ужасного, что этот дом скрывает? Как будто он неосторожно открыл дверь в чужой склеп и вдохнул его смертельный воздух.

Алекс сжал тетрадь в руке. Он должен был уйти. Немедленно. Забыть об этом месте, о дневниках, о жутком рисунке. Сообщить начальству о технических проблемах и отказаться от объекта. Но что-то внутри, мрачная решимость, подпитываемая не только страхом, но и профессиональной одержимостью разгадкой, и странным, болезненным любопытством, шептало, что он должен узнать. Он должен был понять, что хранится в этих стенах. Он должен был понять, какие эхо забытых комнат до сих пор звучат в этом проклятом месте.

ГЛАВА ВТОРАЯ: Эхо за стенами

Алекс вышел из особняка под холодный, упорный дождь, который, казалось, усилился, пока он находился внутри, оплакивая тайны, замурованные в стенах. Мир за стенами дома казался пресным и обыденным после мрака и тишины заброшенных комнат, но облегчения это не принесло. Напротив, он чувствовал себя так, будто принес частицу этой удушающей атмосферы с собой. Воздух снаружи казался недостаточно чистым, звуки города – слишком резкими после неестественной тишины особняка. В руке он сжимал старую тетрадь, завернутую в полиэтиленовый пакет, который предусмотрительно захватил для защиты рабочих документов от влаги. Но теперь ему казалось, что не только документы нуждались в защите, но и он сам.

Добравшись до своей машины, припаркованной чуть поодаль на тихой улице, где фонари с трудом пробивались сквозь пелену дождя, Алекс включил двигатель и печку, пытаясь отогнать пронизывающий холод, который, казалось, исходил изнутри его самого. Но внутренний озноб не отступал. Жуткий рисунок с искаженным лицом, полным немого крика, стоял перед глазами, отпечатавшись на сетчатке. Он бросил тетрадь на соседнее сиденье, как что-то зараженное, но затем не выдержал и снова взял ее в руки, словно притягиваемый неведомой силой.

При свете салонной лампы, которая казалась слабым, беспомощным пятном в окружающей темноте, пожелтевшие, хрупкие страницы выглядели еще более древними и зловещими. Почерк был нервным, неровным, иногда прерывающимся или переходящим в хаотичные каракули, отражающие, казалось, состояние распада сознания автора. Алекс начал читать первые страницы, написанные, судя по датам, несколько десятилетий назад.