Сергей Стаценко – Сансара: возвращение в новое тело 輪迴 (страница 2)

Дочка. В год. Мне давали куклу и говорили: это твой ребёнок. Тренируйся. Готовься. Ты — будущая мать.

В прошлой жизни мне давали пистолет. Не настоящий — пластмассовый, но смысл был тот же: тренируйся. Готовься. Ты — будущий воин. Мальчики воюют. Девочки нянчат.

Я помнила, как сам дарил куклы дочерям. Как умилялся, глядя, как они пеленают пупсов. Я не думал тогда, что это — программирование. Что каждая игрушка — это кирпичик в стене, которая отделит их от мира мальчиков. Я просто дарил. Просто любил.

Теперь я была по другую сторону стены.

И я не могла сказать: «Мне не нравится розовое. Я не хочу быть принцессой. Я не хочу нянчить куклу». Потому что я ещё не умела говорить. А когда научилась — было уже поздно. Привычка быть «хорошей девочкой» уже поселилась во мне.

Однажды — мне было года три — я сидела на полу и смотрела на куклу. У неё были закрывающиеся глаза. Если положить её на спину, глаза закрывались. Если поднять — открывались. Я клала и поднимала, клала и поднимала.

«Это чтобы она спала, — думала я. — Кукла должна спать. Кукла должна быть красивой. Кукла должна лежать смирно».

Я отложила куклу и больше к ней не прикоснулась.

Вместо этого я пошла на кухню, взяла кастрюлю и деревянную ложку. И начала бить. Громко. Ритмично. Это была не мелодия — просто шум. Но это был мой шум. Не розовый. Не кукольный. Живой.

Мать прибежала.

— Ксюша! Что ты делаешь? Ты же девочка!

Ты же девочка.

Эта фраза будет преследовать меня годами. Ты же девочка — не бегай. Ты же девочка — не кричи. Ты же девочка — не дерись. Ты же девочка — будь мягче, тише, незаметнее.

Я не знала тогда, что эти слова — тоже пелёнка. Невидимая. В неё заворачивают не тело — душу.

Вечером, лёжа в кровати, я смотрела в потолок и думала — не словами, а образами, как думают дети: «Я помню, как был мальчиком. Я помню, как мне говорили: будь сильным. Теперь мне говорят: будь красивой. Но я — это я. Не мальчик. Не девочка. Просто я».

Эту мысль я не могла удержать — она ускользала, как вода. Но она была первой. Первой мыслью о том, что ярлыки — это не я. Что розовое — это просто цвет. Что кукла — это просто пластмасса. Что «ты же девочка» — это просто слова.

Настоящая я была глубже.

«Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное — прекрасно, появляется и безобразное. Когда все узнают, что добро — это добро, возникает и зло».

天下皆知美之為美，斯惡已；皆知善之為善，斯不善已

— Дао Дэ Цзин, глава 2

Глава 3. Имя, которое не моё名

Меня назвали Ксенией на третий день после рождения. Я ещё не понимала слов, но уже чувствовала: это слово — особенное. Его произносили иначе, чем остальные. С особой интонацией. С нежностью. С ожиданием.

— Ксюша, — говорила мать, склоняясь надо мной. — Ксюшенька.

И я училась откликаться.

В прошлой жизни меня звали Сергеем. Это имя означало «высокочтимый» — я узнал об этом позже, когда стал интересоваться смыслами. Сергей должен был быть сильным, надёжным, твёрдым. И я старался. Всю жизнь старался.

Теперь меня назвали Ксенией. И у этого имени тоже был смысл. Ксения — «странница», «гостья», «чужестранка». Тот, кто приходит из далека.

Если бы родители знали, насколько они попали в точку.

Я действительно была странницей. Гостьей в этом теле. Чужестранкой, которая пришла из другой жизни. Я носила это имя как одежду, которая случайно оказалась впору — не потому что её шили для меня, а потому что я сумела врасти в неё.

Но имя — это не просто слово. Имя — это ожидания.

Сергей должен был быть сильным. Ксения должна была быть... какой?

— Ксюша — имя нежное, — говорила бабушка. — Нежное имя для нежной девочки.

— Ксения — имя благородное, — добавлял отец. — Наша дочь будет умницей.

— Ксюшенька, ты у нас красавица, — ворковала мать.

Нежная. Умница. Красавица.

Никто не говорил: сильная. Никто не говорил: смелая. Никто не говорил: упрямая, дерзкая, свободная. Эти слова были для мальчиков. Для Сергеев. А Ксения должна была быть другой — мягкой, послушной, удобной.

Я чувствовала это кожей. Не умом — ум ещё не работал, — а каким-то древним чутьём, которое осталось от прошлой жизни. Когда меня называли «нежной», мои плечи сжимались. Когда меня называли «красавицей», я отводила глаза. Эти слова были как платье, которое мало — красивое, но тесное.

Однажды — мне было года полтора — я сидела на полу и играла с кубиками. Строила башню. Она падала, я строила снова. Это было интересно — смотреть, как конструкция держится, а потом рушится. Физика. Архитектура. Никакой нежности.

— Ксюша, — позвала мать, — иди сюда, я тебе бантик завяжу.

Бантик. Я не хотела бантик. Я хотела достроить башню.

Но я пошла. Потому что «хорошие девочки» слушаются маму. Потому что «нежные девочки» не спорят. Потому что я уже училась быть Ксенией — не той, кем была внутри, а той, кем меня хотели видеть.

Мать завязала бант. Розовый. Я посмотрела в зеркало.

Из зеркала смотрела девочка. С бантом. С пухлыми щеками. С глазами, в которых пряталась какая-то странная, недетская глубина.

«Это не я», — подумала я. Но вслух ничего не сказала. Я уже училась молчать.

Вечером, когда меня уложили спать, я лежала в темноте и повторяла про себя два имени. Сергей. Ксения. Сергей. Ксения. Одно было твёрдым, другое — мягким. Одно пахло кожей и потом, другое — молоком и ромашкой. Одно ждало от меня силы, другое — нежности.

Но я была и тем, и другим. Я носила в себе обе жизни. Оба имени.

И я решила — насколько может решать полуторагодовалый ребёнок, — что не дам имени себя определить. Пусть я Ксения. Но какая Ксения — это решать мне, а не бантику. Не розовому цвету. Не словам «ты же девочка».

В ту ночь мне приснился сон. Я была водой. У воды нет имени. У воды нет пола. Вода просто течёт — и этого достаточно.

Прошли годы, прежде чем я смогла облечь это чувство в слова. Но оно родилось именно тогда — в полтора года, с бантиком в волосах, перед зеркалом.

Имя — это одежда. Душа — это тот, кто её носит.

«Имя, которое можно назвать, не есть постоянное имя. Безымянное — начало неба и земли, обладающее именем — мать всех вещей».

名可名，非常名無名天地之始；有名萬物之母

— Дао Дэ Цзин, глава 1

Глава 4. «Ты же девочка»女

Эту фразу я слышала чаще, чем собственное имя.

Она была везде. Дома. На улице. В гостях. В детском саду. Она звучала как приговор и как инструкция одновременно. В ней был и запрет, и предписание. И я училась жить по ней, как учатся жить по законам гравитации — не потому что они справедливы, а потому что они есть.

Мне было три, когда я впервые полезла на дерево.

Это был старый клён во дворе. Сучковатый, с удобными ветвями, созданными для лазания. Мальчишки сидели наверху, как воробьи, и я полезла за ними. Просто потому что было интересно. Просто потому что тело хотело движения. Я помнила, как в прошлой жизни лазал по деревьям — и это было здорово. Ветер. Высота. Ощущение, что ты чуть ближе к небу.

Я добралась до второй ветки, когда снизу раздался крик:

— Ксюша! Немедленно слезь! Ты же девочка!

Это была мама. В её голосе был ужас — настоящий, неподдельный. Как будто я не на дерево залезла, а пошла по карнизу над пропастью.

Я слезла. Не потому что испугалась высоты. Потому что испугалась её страха. Её «ты же девочка» звучало так, будто быть девочкой — это быть стеклянной. Хрупкой. Такой, которую нужно беречь от всего на свете.

Мальчики остались на дереве. На них никто не кричал.

В прошлой жизни я был на их месте. Я лазал по деревьям, дрался, бегал, разбивал коленки — и это было нормально. «Мальчишки есть мальчишки», — говорили взрослые, и в этом была индульгенция на всё. Мальчику можно быть грязным. Мальчику можно быть шумным. Мальчику можно.

Девочке — нельзя.

Это был первый урок. Потом были другие.