Сергей Стариди – Жесткая сцепка (страница 2)

«Что я делаю?» — пронеслось в голове. — «Боже, что я делаю?»

Но она знала ответ. Она искала свою погибель. И, кажется, только что назначила ей встречу на семь вечера.

К семи вечера колледж вымер. Тишина в старом здании была особенной — гулкой, плотной, пахнущей мастикой для пола и остывающими от дневного солнца стенами классов. Шаги дежурного охранника где-то на первом этаже звучали как удары молота.

Анна сидела в лаборантской при кафедре Инженерной геодезии. Основной свет она не включала, довольствуясь желтым пятном настольной лампы. В этом полумраке стеллажи с теодолитами и нивелирами в черных кейсах напоминали ряды гробов.

Она не работала. Перед ней лежал пустой лист ведомости, а очки в тонкой золотистой оправе были отброшены на край стола. Без них лицо Анны теряло выражение вечной строгости, становясь моложе и... растеряннее. Она смотрела на свои руки, сцепленные в замок, и слушала.

Она ждала звука шагов.

Когда дверь в коридоре скрипнула, её сердце пропустило удар, а затем забилось в горле, мешая глотать.

Тяжелые шаги. Неторопливые. Так ходят хозяева жизни или те, кому уже нечего терять.

Дверь лаборантской открылась без стука.

— Я пришел, — голос Артема Васильева разрушил вакуум ожидания.

Он стоял в дверном проеме, заслоняя собой свет из коридора. За эти часы он не переоделся, но умылся. Кровь с губы была смыта, оставив лишь припухшую ссадину, которая делала его рот жестким, хищным. Волосы были влажными, зачесанными назад пятерней.

— Заходи, Васильев. Закрой дверь, — Анна старалась говорить голосом куратора, но в пустой комнате это звучало почти интимно.

Он вошел, щелкнув замком. Этот звук — щелк — снова вызвал у неё фантомную дрожь внизу живота.

Артем подошел к столу и бросил на него смятую тетрадь и несколько листов чертежей формата А3, свернутых в трубку. Бумага развернулась, пытаясь скрутиться обратно, но он придавил её своей тяжелой ладонью.

— Расчетно-графическая, — буркнул он. — Тема: «Проложение теодолитного хода».

Анна бросила взгляд на чертеж. Это была халтура. Кривые линии, исправленные цифры, жирные пятна от пальцев. В любое другое время она швырнула бы это ему в лицо.

— Это не работа, Артем. Это мусор, — сказала она, поднимая на него глаза.

— Это допуск, — парировал он. Он обошел стол и встал рядом с её креслом. Слишком близко. Нарушая неписаное правило полутора метров личного пространства.

Теперь она чувствовала его тепло. Он нависал над ней, как скала. Анна рефлекторно хотела отодвинуться, но колесики кресла уперлись в стену. Ловушка захлопнулась.

— Мне нужно, чтобы ты подписала, — он перешел на «ты». Это было неслыханной наглостью, но Анна промолчала.

— А если не подпишу? — она подняла голову, открывая шею. Беззащитный жест.

Васильев опирался одной рукой о спинку её кресла, другой — о край стола, заключая её в кольцо своих рук. Он наклонился к её уху.

— У меня брат должен серьезным людям, — тихо сказал он. В его голосе не было жалости, только сухая констатация факта. — Много должен. Если я не уеду на вахту, его убьют. А потом придут за матерью.

Анна замерла. Она ждала чего угодно — флирта, угроз, мольбы. Но не этой грязной правды спальных районов, которую обычно не приносят на кафедры учебных заведений.

— Почему ты говоришь это мне?

— Потому что ты смотришь на меня не как училка, — он усмехнулся, и его дыхание коснулось её виска, обжигая кожу. — Я вижу, как ты смотришь, Анна. Ты голодная.

Слово ударило её как пощечина.

— Как ты смеешь... — начала она, но он перебил.

— Смею.

Он убрал руку со спинки кресла и коснулся её волос. Жест был грубым и осторожным одновременно. Его пальцы, шершавые от работы, запутались в её идеальной укладке, вытягивая шпильку. Тяжелый узел волос рассыпался, падая на плечи.

Анна выдохнула, чувствуя, как слабеют ноги.

— У тебя красивые волосы, — прошептал он. — Зачем ты их прячешь?

Его рука скользнула ниже, по шее, задевая чувствительную кожу за ухом. Анна закрыла глаза. Её тело предавало её, отзываясь на каждое прикосновение волной жара. Соски набухли так сильно, что каждое движение грудной клетки причиняло сладкую боль. В промежности стало влажно и скользко, смазка пропитала тонкую ткань трусиков.

— Подпиши, — приказал он. Это была не просьба. Это была сделка.

— А что взамен? — спросила она хрипло, открывая глаза. В них был туман.

Васильев наклонился еще ниже. Их губы были в миллиметре друг от друга.

— Всё, что захочешь, — выдохнул он. — Я умею быть благодарным.

Он взял её руку — ту самую, с дорогим маникюром, — и положил поверх своих грязных чертежей. Накрыл своей ладонью сверху. Его рука была огромной, горячей, мозолистой. Он сжал её пальцы, почти причиняя боль.

— Подпиши. Сейчас.

Анна потянулась к ручке. Её пальцы дрожали, когда она выводила свою подпись в графе «Проверил». Чернила легли на бумагу, скрепляя их договор.

Как только последняя буква была выведена, Артем убрал руку. Магия момента разбилась. Он выпрямился, свернул чертежи и сунул их в карман.

— Спасибо, Анна Викторовна, — произнес он уже другим тоном, холодным и отстраненным.

Он направился к двери.

— И всё? — вырвалось у неё. В голосе звучало унизительное разочарование.

Васильев остановился у порога, взявшись за ручку двери. Обернулся. В полумраке его глаза блестели, как у ночного зверя.

— А вы ждали продолжения прямо здесь, на столе? — усмехнулся он, и от этой пошлой, грубой догадки у Анны вспыхнули щеки.

Он окинул её взглядом с ног до головы, задерживаясь на распущенных волосах, которые делали её похожей не на преподавателя, а на женщину после бурной ночи.

— Завтра выезд на практику, — напомнил он, и его голос снова стал жестким. — Сбор в семь утра у главного входа. Не опаздывайте. И оставьте свои шпильки дома, Анна. Там, куда мы едем, грязно. Там совсем другая география.

Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком.

Анна осталась сидеть в тишине. Она медленно подняла руку и коснулась шеи там, где только что были его пальцы. Кожа горела, словно от ожога. Она сползла ниже в кресле, чувствуя, как пульсирует набухшая плоть, требуя разрядки, которой она себя лишила.

«Завтра, — стучало у неё в висках. — Завтра мы будем там, где нет стен».

Она знала, что эта практика станет для неё катастрофой. Но ещё страшнее было то, что она ждала этого утра, как спасения.

Глава 2. Вынос в натуру

Старый служебный «ПАЗик» напоминал консервную банку, которую кто-то долго и с наслаждением тряс. В салоне пахло пережженным сцеплением, дешевым бензином и вчерашним перегаром — вечным спутником дальних студенческих выездов.

Анна сидела на переднем сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в поручень. Каждый раз, когда автобус ухал в очередную яму, размытой весенними ливнями грунтовки, её желудок подпрыгивал к горлу. Она ненавидела эти выезды. Ненавидела «романтику» полевой жизни, которую воспевали старые преподаватели. Для неё геодезия была наукой чистых линий и точных цифр на экране монитора, а не этой грязной борьбой с ландшафтом.

— Всё, приехали! — гаркнул водитель, резко ударив по тормозам. Автобус клюнул носом и заглох. — Дальше не потащусь. Сяду на брюхо — трактором не выдернете.

Двери с шипением разъехались, впуская в душный салон запах мокрой хвои и сырой земли.

Студенты, сидевшие сзади, оживились. Послышался смех, звон стекла (бутылки в рюкзаках, отметила Анна, но сил делать замечание не было), топот тяжелых ботинок. Они высыпали наружу пестрой камуфляжной толпой — молодые, шумные, готовые к приключениям.

Анна выждала паузу. Она поправила воротник своей бежевой парки — слишком дорогой и слишком светлой для этого места, — и шагнула к выходу.

Зрелище было удручающим. До ворот полигона оставалось метров триста. Но это были не метры, это была полоса препятствий. Дорога превратилась в месиво из жирной, коричневой глины, испещренное глубокими колеями, заполненными мутной водой.

Анна с тоской посмотрела на свои итальянские ботинки. Потом перевела взгляд на багажное отделение, откуда водитель уже выгружал вещи. Её чемодан — серебристый, на колесиках, созданный для гладких полов аэропортов — выглядел здесь как инопланетный объект, потерпевший крушение.

— Ну, чего встали? Разбираем барахло! — командовал чей-то голос.

Анна узнала этот голос. Васильев.

Он стоял у открытого багажника, принимая у водителя тяжелые деревянные ящики с нивелирами и штативы. На нём была старая армейская горка, выцветшая на плечах, и тяжелые берцы, уже покрытые слоем грязи. Он двигался легко, экономно, перехватывая тридцатикилограммовые ящики так, словно они были набиты ватой.

Анна спустилась на землю. Нога тут же поехала. Глина чавкнула, облепляя подошву.