Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 10)

— Ба, мороженое не бывает не ледяное.

— Бывает, если подождать.

— Тогда это уже не мороженое.

Она сделала вид, что не услышала. Пересчитала мелочь, добавила к ней десятку, потом ещё одну, подумала и положила сверху пятёрку.

— Вот. Только не трать всё на ерунду.

— А на что можно?

— На полезное.

— Мороженое полезное?

— Для настроения — да. Для горла — нет. Сам решай, что у тебя важнее.

Миша взял деньги. Мелочь была тёплая от её ладони.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Вернёшься — посмотрим.

— Ты так говоришь, будто я ухожу на войну.

— Миша.

— Всё, понял. Не бегать, не купаться, не стоять на солнце, не покупать ледяное, не жить слишком громко.

Бабушка посмотрела на него устало.

— Жить громко можно, — сказала она. — Только не глупо.

Он не сразу нашёлся, что ответить.

На лестнице было прохладнее, чем в квартире. В подъезде пахло утренней сыростью, пылью и чужим супом, который кто-то уже поставил вариться. Велосипед на первом этаже стоял там же, красный, облезлый. Миша прошёл мимо него осторожно, хотя бабушки рядом не было, и от этого стало совсем обидно.

Во дворе день только набирал силу. Мальчишек с мячом ещё не было. Старухи уже сидели, но говорили тихо, берегли силы перед основным дневным дежурством. Из окна второго этажа доносилась музыка, но не вчерашняя громкая, а какая-то ещё не проснувшаяся. На верёвках во дворе висели простыни, и солнце просвечивало сквозь них так ярко, будто там, за тканью, был не двор, а море.

Миша вышел со двора и сначала честно пошёл в сторону слободы.

Потом свернул к киоску.

Не потому что собирался встретить Леру. От киоска тоже можно было пройти к слободе. Даже удобнее. Наверное.

Продавщица была та же — синее платье, недовольное лицо, газета в руках. У окошка стоял мужчина в кепке и покупал сигареты. Дальше мальчишка лет десяти выбирал жвачку, долго изучая разложенные за стеклом вкладыши и пачки. Радио внутри киоска несносно хрипело, потом вдруг поймало припев, от которого продавщица поморщилась и сделала звук тише.

Леры не было.

Миша почувствовал облегчение. Почти сразу — раздражение от этого облегчения. Потом ещё что-то, похожее на разочарование, но он решил не разбираться.

Он подошёл к окошку.

— Воды? — спросила продавщица, даже не подняв глаз.

— Мороженое.

— Какое?

Он посмотрел на выцветший список. Рожок, эскимо, фруктовый лёд, пломбир. Всё выглядело одинаково растаявшим уже на картинках.

— Пломбир.

— Ванильное бери, вчера привезли, пока не растаяло.

— Оно же в морозилке.

— У нас всё может.

Миша отдал деньги. Продавщица достала пломбир, завернутый в тонкую бумагу, и положила на прилавок. Мороженое было твёрдое, холодное, настоящее. Он взял его и отошёл в тень у стены, развернул упаковку, стараясь не испачкать пальцы.

— А ты всё-таки пришёл.

Он едва не уронил пломбир.

Лера сидела на низком бетонном бортике у газетного киоска, куда он даже не посмотрел. На ней была другая майка — жёлтая, выгоревшая почти до белого, и те же джинсовые шорты. Волосы сегодня были сухие, но всё равно собраны как попало. В руках она держала кусок белого мела и рисовала на асфальте линии.

— Я не к тебе, — сказал Миша.

— Конечно.

— Я к киоску.

— А я думала, к памятнику градостроительства федерального значения.

— Тут нет памятника градостроительства федерального значения.

— Зато есть киоск. Для приезжих почти одно и то же.

Миша подошёл ближе. На асфальте перед ней была нарисована карта — не настоящая, а какая-то своя. Кривые линии, стрелки, кружки, крестики. В одном месте было написано: «тут скучно», в другом: «тут кусается собака», дальше: «тётка», «киоск», «река», «место, где врут экскурсоводы».

— Это что? — спросил он.

— Секретная карта.

— Чего?

— Нормального Александрова.

— А «место, где врут экскурсоводы» — это слобода?

— Ага.

— Они не врут. Они упрощают.

— Вот. Уже врёшь как экскурсовод.

Он откусил пломбир и сразу пожалел: зубы свело от холода. Лера заметила.

— С тормозами, но без терпения.

— Ты всё комментируешь?

— Нет. Только то, что в глаза бросается.

Она встала, провела мелом ещё одну линию, потом сунула мел в карман. На её пальцах осталась белая пыль.

— Ну что, профессор? Версии освежил?

— Какие версии?

— Про царя, сына и убийство. Не делай лицо. Ты вчера сам начал.

— Я не начал. Я уточнил.

— Значит, сегодня продолжишь.

— А если я занят?