Сергей Стариди – Пока мы живы (страница 13)

Шум проспекта глох, будто его накрыли ватным одеялом. Вместо каменных многоэтажных фасадов из темноты проступали силуэты деревянных домов с двускатными крышами. Заборы с облупившейся зеленой краской, узкие, почти деревенские улочки, еще не до конца освобожденные от сугробов. В палисадниках чернели графикой голые ветви старых яблонь, кое-где в окнах за резными наличниками уже зажигался мягкий, оранжевый абажурный свет.

Посёлок художников жил своим отдельным временем – не городским, не столичным. Почти дачным.

Алексей шел медленно, не спеша, слушая хруст подтаявшего наста под ботинками. Портфель оттягивал руку привычной тяжестью. Воздух здесь был другим – он пах талым снегом, сырой землей, мокрой корой и чем-то уютно-дымным: в одном из домов, видимо, протопили печь, чтобы выгнать мартовскую сырость.

Он знал здесь каждый поворот, каждую трещину в асфальте. Старую липу у перекрестка с дуплом, залитым цементом. Скамью, на которой летом собирались соседи играть в домино.

День постепенно оседал внутри, как взвесь в стакане воды, оставляя прозрачную ясность.

Он вспомнил её голос на площади. Её взгляд на кремлевские стены – внимательный, не замыленный. То, как она произнесла: «К таким вещам нельзя привыкать».

И неожиданно поймал себя на простой, но ошеломляющей мысли – не о ней даже, а о завтрашнем дне.

Завтра нужно будет показать ей архивный каталог керамики. Завтра объяснить, как правильно заполнять акты реставрации, чтобы не переписывать дважды. Завтра в 18:00 они снова выйдут из той же тяжелой служебной двери.

Смешно. Давно не было такого, чтобы рабочий день не хотелось поскорее оставить позади, стряхнуть как пыль.

Его дом стоял дальше, в глубине квартала – сталинская кирпичная восьмиэтажка с темными окнами и местами облупившейся штукатуркой. В одном из окон первого этажа синим светом мигал телевизор, бросая отсветы на сугроб.

Алексей потянул тяжелую дверь подъезда. Пружина скрипнула. В нос ударил привычный запах сырости из подвала и характерный аромат кошек – кто-то из сердобольных старушек снова подкармливал дворовых котов.

Лампочка под потолком тускло желтила стены, выкрашенные в казенный зеленый цвет. На перилах блестели влажные разводы – следы недавней уборки.

Сверху гулко хлопнула дверь – кто-то возвращался поздно, шаги эхом простучали по бетону и стихли.

Он поднялся на свой этаж. Достал ключ. Оборот, второй. Щелчок.

Квартира встретила его тишиной и запахом остывшего чая.

Он не стал сразу включать верхний свет. Прошел в комнату в сумеречном полумраке. Подошел к столу и поставил на него портфель – аккуратно, почти бережно, двумя руками. Как будто внутри, среди рабочих бумаг, лежало нечто хрупкое, что можно расплескать резким движением.

Он посмотрел на темное окно.

И вдруг понял, что не устал.

Он снял пальто, повесил его на крючок в прихожей и только тогда щелкнул выключателем настольной лампы.

ГЛАВА 6

Он проснулся за пять минут до будильника.

За окном было ещё серо – тот самый московский предутренний свет, плотный и мутный, когда ночь уже отступила, но день ещё не решился начаться. В комнате стояла ватная тишина, и только где-то в глубине двора гулко, как выстрел, хлопнула металлическая крышка мусорного контейнера.

Алексей лежал неподвижно, глядя в побеленный потолок.

Сон был глубокий, без сновидений. Тело чувствовало себя странно – не уставшим, не разбитым, как обычно по утрам. Не хотелось переворачиваться на другой бок, натягивать одеяло на голову, выторговывая у утра еще десять минут забвения. Пружина внутри была сжата и готова распрямиться.

Он сел на край кровати, нащупал ногами прохладные тапки. Медальон привычно качнулся на шее, звякнув о ключицу.

На кухне пахло вчерашней заваркой и остывшим хлебом. Алексей чиркнул спичкой – серный дух на секунду перебил запах сырости. Повернул ручку плиты. Синий венчик пламени вспыхнул ровно, с тихим гудением, без копоти.

Пока вода в чайнике начинала шуметь, он машинально открыл форточку. В кухню ворвался влажный мартовский воздух – сырой, пахнущий мокрым асфальтом и талым снегом. Ещё зимний, но уже без той мертвой январской жесткости.

Он взглянул на наручные часы, лежащие на столе. Без двадцати семь. Рано. Очень рано. Можно было спокойно выпить кофе, почитать газету, послушать новости.

Он налил кипяток в граненый стакан, сел у стола, не включая радио. В квартире было тихо. Ни соседских голосов за стеной, ни гула лифта, ни шаркающих шагов по лестнице. Дом спал.

И вдруг он поймал себя на простой, предательской мысли: если выйти сейчас, он успеет до основного потока.

Не нужно будет толкаться в очереди к турникетам. Не нужно ждать, пока вахтер неспешно найдет ключи. Можно будет спокойно разобрать вчерашние карточки в тишине.

Это было логично. Рационально. И абсолютно не похоже на него прежнего.

Он допил чай в два глотка, обжигаясь, и встал. Никакого решения он не принимал. Просто собрался в два раза быстрее обычного.

Когда он вышел из подъезда, тяжелая тень от соседнего дома еще накрывала двор. Воздух был прохладный, прозрачный, звенящий.

Алексей шел к метро быстрым шагом и вдруг с удивлением заметил, что впервые за многие годы не оглядывается на часы, проверяя, не опаздывает ли.

Утро не тянулось. Оно начиналось.

К служебному входу он подошел, когда Красная площадь еще была совсем пустая. У двери стоял только грузовик с ящиками – рабочие в синих халатах лениво курили, сбивая пепел на мокрую брусчатку.

Алексей кивнул вахтеру, протянул пропуск.

– Рановато вы сегодня, Алексей Николаевич, – заметил тот, глянув на часы и не отрываясь от кроссворда.

– Работы много, – ответил Алексей. Это звучало убедительно. И почти правдиво.

Внутри было тихо и гулко. Коридоры еще не прогрелись, воздух хранил ночную, каменную прохладу. Шаги по плитам отдавались громче обычного. Он привычно прошел к фондам, достал связку ключей, готовясь открыть свой кабинет.

И вдруг услышал голоса. Негромкие. Спокойные. Женские. Из приоткрытой двери реставрационной мастерской.

Он остановился на секунду, держа ключ в руке. Потом толкнул дверь.

В нос ударил резкий запах нашатыря и спирта. Елена стояла у широкого стола, в рабочем белом халате, с волосами, небрежно убранными в тугой пучок. Рядом, на мягкой фланели, были разложены несколько серебряных подвесок – потемневших, почти черных, с едва различимым витым орнаментом.

Она разговаривала со старой реставраторшей – Пелагеей Степановной, легендой музея – и внимательно слушала, склонив голову.

– …видите, как край надорван? – объясняла Пелагея Степановна, водя тонким зондом по металлу. – Это не коррозия, деточка, это изначально так было, брак литья. Не бойтесь трогать. Металл здесь крепкий, не рассыплется.

Елена кивнула, касаясь предмета пинцетом.

– Поняла. Значит, чистим только патину?

Алексей остановился в дверях на секунду дольше, чем следовало. Она уже была в процессе. Не ждала его. Не смотрела на часы. Она была на своем месте.

– Доброе утро, – сказал он, переступая порог.

Она обернулась. В её взгляде мелькнуло легкое, искреннее удивление.

– Доброе утро, Алексей Николаевич. Вы сегодня рано.

– Вы тоже, – ответил он, вешая пальто.

Пелагея Степановна усмехнулась, поправляя очки-лупу:

– Молодежь нынче ретивая пошла. К открытию уже все на ногах.

Елена чуть улыбнулась и снова перевела взгляд на стол.

– Мы решили начать с вот этих, – сказала она деловито, показывая пинцетом на подвески. – В описи тридцать третьего года они проходят как сарматские. Но техника какая-то… неуверенная.

Он подошел ближе, встал рядом. Серебро было темным, тяжелым, с синеватым налетом веков. Орнамент – простой, геометрический, грубоватый.

– Это не сарматы, – спокойно сказал он, даже не сверяясь с карточкой. – Слишком аккуратная пайка зерни. И рисунок ближе к поздним скифам, к закату стиля.

– Я тоже так подумала, – кивнула она, и в голосе прозвучало удовлетворение. – Стилистика другая.

Он поднял одну из подвесок, осторожно поворачивая её к свету лампы.

– Видите вот здесь, у ушка? – показал он пальцем. – Если бы это были сарматы, край был бы грубее. У них не было такой культуры мелкой пластики.

Пелагея Степановна фыркнула, протирая инструмент тряпкой:

– Сарматы, сарматы… В тридцатых у нас всё, что не золото и не блестит, любили записывать в «сарматское». Чтобы статистику не портить.

Елена тихо рассмеялась.