Сергей Стариди – Пока мы живы (страница 11)

– А акты реставрации где хранятся? В общем архиве или у нас дубликаты?

Алексей ответил не сразу. Он поймал себя на том, что на мгновение потерял нить объяснения.

– Да… отдельно. В спецхране. Я покажу.

Она кивнула, записывая что-то в свой блокнот летящим, быстрым почерком.

Из соседнего зала, гулко отдаваясь под сводами, донесся зычный голос смотрительницы: – Миронова! Леночка! Вас там к телефону, из кадров!

Она вскинула голову, обернулась.

– Уже бегу!

Потом снова посмотрела на Алексея – быстрый, внимательный взгляд серых глаз.

– Я быстро. Подождете?

И ушла – легко, почти стремительно, оставив после себя движение воздуха и тот самый тихий запах холодных духов.

Зал снова стал пустым и огромным. Рабочий шум вернулся на прежнее место, заполнив вакуум.

Алексей остался стоять у витрины. Солнечный свет лежал на скифском золоте спокойно и равнодушно.

Он посмотрел на свое отражение в стекле – на то пустое пространство рядом с собой, где она только что стояла. И только теперь понял, что всё ещё держит руку с карандашом на весу, словно собираясь его передать.

Он аккуратно положил карандаш на край каталога.

Рабочий день продолжался. Но ось его внутреннего равновесия, которую он так старательно выстраивал все утро, уже необратимо сместилась.

Алексей шел на полшага впереди, автоматически открывая двери служебной связкой. Ключи тихо, мелодично звякали в ладони – этот звук в музее означал движение до открытия, время сотрудников, а не посетителей.

– Здесь основной фонд, – сказал он, придерживая бедром тяжелую металлическую дверь. – То, что в витринах – это верхушка айсберга, процентов десять. Всё остальное живет здесь. В темноте.

Елена шагнула внутрь и сразу замедлилась. Она скользнула взглядом по бесконечным рядам серых металлических стеллажей, по деревянным ящикам с инвентарными номерами, по аккуратно увязанным папкам.

– Как библиотека, – тихо сказала она. – Только без читателей.

– Книги хотя бы читают, – ответил он, щелкая выключателем и запуская гудение ламп дневного света. – А это чаще просто ждет.

Она повернулась к нему, чуть склонив голову:

– Чего ждет?

Он пожал плечами.

– Когда снова станет нужным. Или когда мы придумаем, как об этом рассказать.

Она кивнула, будто приняла этот ответ без уточнений.

Они пошли дальше по длинному техническому коридору. Лампы гудели ровно, воздух был прохладный, сухой, обеспыленный. Музей здесь переставал быть дворцом – становился цехом, лабораторией, складом памяти.

– Реставрация у вас там, за матовым стеклом? – спросила она, безошибочно угадав направление.

– Да. Только аккуратно – порог высокий, сбит еще в войну.

Она вошла первой, сразу подошла к рабочему столу, заваленному кистями и скальпелями. Провела ладонью над поверхностью, не касаясь инструментов, словно грела руки.

– Запах знакомый, – улыбнулась она. – У нас в институте в мастерских пахло так же. Пинен, лак, старая бумага.

– К растворителям быстро привыкаешь, – ответил он. – Хуже, когда начинаешь различать оттенки.

Она усмехнулась, глядя на него снизу вверх:

– Значит, я ещё на начальной стадии.

Он неожиданно поймал себя на желании продолжить этот необязательный разговор.

– Через год начнете с закрытыми глазами отличать свежий осетровый клей от того, которому полвека. Это профессиональная деформация.

– А вы чувствуете?

– Я уже не замечаю, – сказал он и тут же, подумав, поправил себя:

– Просто знаю. Как знаю дорогу домой.

Она внимательно посмотрела на него серыми, умными глазами, но промолчала.

Он повел её дальше. Показывал архивный кабинет с картотекой, служебную винтовую лестницу, узкий, гулкий переход между корпусами. Рассказывал бытовые мелочи: где быстрее срезать путь утром, какой грузовой лифт имеет привычку застревать между этажами, к кому из смотрителей лучше не обращаться без шоколадки.

И постепенно он говорил всё свободнее. Не сухо объясняя инструкцию – а рассказывая.

Истории всплывали сами собой, доставались из памяти, как экспонаты из ящиков: про найденный в подвале неправильно атрибутированный меч, про старого реставратора, который на спор определял век по вкусу патины, про ночные авралы перед открытием больших выставок.

Она слушала спокойно, без наигранного восторга, без лишних восклицаний – как человек, которому действительно, профессионально интересно. И именно это умное молчание удерживало нить разговора.

У высокого окна в конце служебного коридора она остановилась.

За толстым, волнистым стеклом лежала Красная площадь – ещё пустая, утренняя, расчерченная длинными синими тенями от башен.

– Странно, – сказала она, касаясь подоконника. – Работать каждый день в месте, куда люди приезжают раз в жизни как на событие.

– Через неделю перестанете замечать, – ответил он привычной фразой старожила. – Глаз замылится.

Она покачала головой. Твердо.

– Нет. Такие места нельзя перестать замечать. Это как перестать замечать небо.

Он ничего не возразил. Просто запомнил профиль её лица на фоне красной кирпичной стены.

Они пошли дальше, к выходу. И Алексей вдруг с удивлением отметил простую вещь: ему не нужно было мучительно искать темы для разговора, заполняя паузы. Слова приходили сами.

Рабочий день продолжался.

И Алексей вдруг поймал себя на том, что не торопится закончить обход.

День закончился незаметно, как песок в часах.

Сначала стих визжащий шум бормашин в реставрационных мастерских, потом один за другим щелкнули замки кабинетов. Где-то в недрах здания хлопнула тяжелая бронированная дверь спецхрана, гулко, с эхом, прокатился по анфиладам зычный голос смотрительницы: «Сдаем ключи!».

Музей медленно менял ритм дыхания – из суетливого, дневного, рабочего становился вечерним, замирающим в ожидании тишины.

Алексей погасил свет в кабинете, по старой привычке проверил шпингалеты на окнах и вышел в служебный коридор. Елена уже стояла у лестницы, держа перекинутое через локоть пальто.

– Всё? – спросила она, поднимая глаза.

– На сегодня да.

Они спустились по узкой винтовой лестнице, прошли мимо гардеробной, где остро пахло мокрой шерстью и дешевым табаком вахтера, и вышли через служебный вход.

Тяжелая дверь с доводчиком закрылась за их спинами с плотным, отсекающим звуком.

И сразу мир стал другим.

Воздух был влажный, холодный, мартовский. Снег вдоль кремлевских стен уже потемнел, превратился в рыхлую, ноздреватую крошку. На брусчатке блестели тонкие лужицы, дрожа и отражая низкое небо и зубцы башен.

Красная площадь лежала перед ними – открытая, продуваемая всеми ветрами.

Смена почетного караула у Мавзолея только что закончилась – разводящий и часовые в шинелях уходили чеканным, «кремлевским» шагом, их сапоги сухо и ритмично били по камню. Где-то наверху ударили куранты – четверть седьмого. Звук медленно, бархатно раскатился над площадью и утонул в шуме города.