Сергей Стариди – Лучше не значит свободнее (страница 2)

Номер, правда, был одинаковый, как все гостиничные номера на таких семинарах: плотные шторы, серо-бежевый ковер, две лампы с теплым светом, странная картина на стене, чайник, мини-холодильник, стаканы в бумажных пакетиках. Пространство для временного человека. Для того, кто приехал, отработал, переночевал и утром снова стал функцией.

Максим расстегнул манжету, но часы не снял. Рука без часов казалась ему какой-то слишком свободной, почти неприличной.

На столе снова мигнул телефон.

Он вернулся, сел, открыл сообщение.

Не рабочий чат.

Анна Зорина:

Вы еще живы после сегодняшнего семинара? Или уже стали частью методических материалов?

Максим неожиданно улыбнулся.

Не той улыбкой, которая включалась на совещаниях, когда кто-то говорил очевидную глупость, а нужно было сохранить конструктивность. Не той, которой он встречал партнеров у лифта. Не той, которую приклеивал к лицу перед фотографией «участники программы».

Обычной.

Короткой, почти забытой.

Он перечитал сообщение. Анна писала грамотно, легко, без кокетства, но с тем самым углом, который ему нравился в людях: когда человек видит абсурд, но не превращает его в истерику.

С Анной они были знакомы уже несколько месяцев. Несколько общих мероприятий, пара переписок по программе развития руководителей, один длинный разговор после круглого стола, где она сказала, что корпоративная культура часто похожа на семейную систему, только с бюджетом и протоколом. Тогда он запомнил не саму фразу, а то, как она произнесла ее: спокойно, без желания понравиться, будто просто положила на стол предмет, который давно видела у всех в руках.

Сегодня на семинаре она сидела через два ряда от него. В темно-синем платье, с убранными волосами, с тонким браслетом на запястье. Задавала вопросы не для того, чтобы показать ум, а чтобы докладчик перестал прятаться за словами. Максим несколько раз ловил себя на том, что ждет ее реплик.

В сорок три года это было смешно и немного тревожно — ждать чьих-то реплик.

Телефон снова дернулся: рабочий чат требовал решения. Олег прислал черновик. Финансовый блок поставил восклицательный знак. Кто-то написал:

Максим Викторович, простите, а можно голосом?

Можно было голосом. Можно было текстом. Можно было до утра. Можно было без сна. Можно было всю жизнь.

Максим посмотрел на сообщение Анны.

Потом на рабочий чат.

Потом снова на Анну.

В груди появилось странное, почти детское сопротивление. Не бунт. Бунт был слишком крупным словом для человека, который всего лишь сидел в гостиничном номере с остывшим чаем и расстегнутым воротом. Скорее маленькое нарушение инструкции. Как если бы в школьной тетради он вдруг написал не с красной строки.

Он открыл чат с Анной и набрал:

Жив. Но это пока не точно.

Посмотрел на фразу. Добавил точку. Убрал точку. Снова поставил. Усмехнулся собственной глупости и отправил без точки.

Рабочий чат продолжал мигать вверху экрана.

Максим видел его. Конечно, видел. Но впервые за вечер ответил не ему.

Сообщение от Анны пришло почти сразу.

Тогда спускайтесь. В холле есть бар, который тоже пока не точно жив.

Максим посмотрел на эту фразу дольше, чем требовалось. Рабочий чат наверху экрана уже собрал еще три сообщения. Олег прислал черновик. Финансовый блок уточнил, можно ли считать молчание согласованием. Кто-то поставил реакцию с поднятой рукой, будто в ночном мессенджере тоже существовал порядок заседания.

Он открыл чат, написал Олегу: Вижу. Вернусь позже, — и сам удивился этому слову.

Позже.

Не через пять минут. Не сейчас. Не “давай голосом”. Просто позже.

Слово выглядело почти вызывающе.

Максим закрыл ноутбук, но не до конца — крышка опустилась на несколько сантиметров и остановилась. Он заметил это, вернулся, аккуратно прижал ее до щелчка, словно завершал не действие, а ритуал. Потом взял со стола бейдж, машинально проверил, не помялся ли шнурок, и только у двери понял, что тащит с собой собственную должность.

Положил бейдж обратно.

В зеркале он задержался на секунду. Провел ладонью по волосам, поправил ворот рубашки. Слишком старательно. Усмехнулся себе, расстегнул верхнюю пуговицу еще на одну и сразу почувствовал, что теперь выглядит не свободнее, а просто более небрежно. Свобода, видимо, не решалась пуговицами.

Телефон он взял с собой.

Разумеется.

Лифт спускался медленно, с мягким гостиничным гудением. На третьем этаже вошел мужчина с красным лицом и папкой под мышкой — один из участников семинара, кажется, из регионального блока закупок. Кажется, он сам не сразу понял, зачем вошел в лифт, и на всякий случай нажал кнопку второго, узнал Максима и тут же оживился:

— Максим Викторович, а можно завтра к вам подойти по одному вопросу? Там не совсем по теме секции, но близко.

— Конечно, — сказал Максим.

Слово вышло раньше мысли. Такое же автоматическое, как вдох.

Мужчина благодарно кивнул и вышел на втором. Максим остался один и вдруг поймал себя на том, что уже начал в голове раскладывать чужой завтрашний “один вопрос” по возможным рискам.

Он устало закрыл глаза.

В холле было почти пусто. Большая гостиничная люстра светила сдержанно и дорого, но все равно казенно. У стойки ресепшена зевал администратор. В углу, за стеклянной перегородкой, работал бар: несколько столиков, темное дерево, мягкие кресла, высокий стеллаж с бутылками, которые в этом месте служили скорее декорацией усталости, чем обещанием праздника.

Анна сидела у окна, боком к залу. Бейджа на ней уже не было. Он лежал на столе рядом с телефоном, перевернутый пластиком вниз, как снятая маска. Перед ней стоял бокал белого вина и стакан воды. В темно-синем платье она выглядела не нарядной — собранной. Волосы были убраны, но несколько прядей выбились у виска. На запястье тонкий браслет ловил свет, когда она поворачивала бокал за ножку.

Она увидела его и улыбнулась.

Не широкой улыбкой женщины, которая заранее решила быть привлекательной. Просто отметила его появление. И от этого Максим почему-то выпрямился.

— Вы действительно живы, — сказала Анна, когда он подошел. — Удивительно. После третьего доклада я думала, что половину зала придется выносить вместе с флипчартами.

— Я был близок к переходу в методические материалы, — ответил Максим. — Но меня удержали рабочие чаты. Они не дают умереть окончательно.

— Заботливая среда.

— Высокая культура вовлеченности.

Анна тихо рассмеялась. Не громко, не для помещения, а для него. Он сел напротив и только тогда почувствовал, как сильно устали ноги. Будто весь день он не сидел в конференц-зале, а стоял на каком-то внутреннем посту.

Подошел официант. Максим заказал минеральную воду, потом, после короткой паузы, виски.

— Без льда? — уточнил официант.

— Со льдом, — сказал Максим и сам удивился. Обычно он пил без льда, чтобы не разбавлять вкус. Сегодня, кажется, хотелось разбавить всё.

Анна проводила официанта взглядом.

— У вас лицо человека, который даже в отпуске проверяет, правильно ли он отдыхает.

Максим улыбнулся.

— Отпуск — это когда ты отвечаешь не сразу, а через пятнадцать минут.

— И гордишься собой за такую распущенность?

— Первые три дня — да. Потом обычно втягиваюсь в безответственность и могу не отвечать до получаса.

— Опасный человек.

— Социально разложившийся.