Сергей Стариди – Четыре грации (страница 5)

Атмосфера за столом изменилась неузнаваемо. «Тетки на выезде» испарились. Исчезли кредиты, мужья, логистика, гугл-календари и таблетки от давления. Остались четверо красивых женщин и двое мужчин, которые знали толк в анатомии, вине и хорошей беседе.

Юля сделала глоток «Шабли». Вино было ледяным, но ей вдруг стало невыносимо жарко. Сапфировое платье, которое еще полчаса назад казалось ей надежным убежищем, теперь душило, как тесный корсет. Ей хотелось расстегнуть воротник. Хотелось распустить волосы.

Она посмотрела на Максима, который что-то увлеченно рассказывал Ульяне, заставляя ту тихо, заливисто смеяться. Молодой, дерзкий, живой. Юля провела пальцем по влажной ножке бокала. Впервые за много лет она почувствовала забытое, пугающее, но такое сладкое желание: она захотела понравиться мужчине. По-настоящему.

Праздник, наконец-то, начался.

Глава 3. Правда или желание

Пианист закрыл крышку инструмента, и в зале ресторана зажегся чуть более яркий, «прощальный» свет. Официанты начали ненавязчиво, но методично убирать пустые бокалы с опустевших столиков.

Иван жестом подозвал Артема и, не глядя, вложил банковскую карту в черный кожаный счет-книжку. Женя попыталась было открыть сумочку, но Иван остановил ее мягким, непререкаемым движением руки.

– Евгения, не лишайте мужчин удовольствия быть мужчинами. Тем более в день рождения вашей подруги.

– Банкет окончен, карета превращается в тыкву? – спросила Надя, изящно поправляя ремешок часов.

– Банкет только начинается, – сверкнул улыбкой Максим. Он поднялся, одернув пиджак. – Дамы, у нас на столе скучает бутылка армянского коньяка двадцатилетней выдержки, а мы ее даже не откупорили. Потрясающая вещь, терпкая, с нотками чернослива и шоколада. Грех распивать ее в суровой мужской компании. А у вас в коттедже, насколько я успел заметить, гуляя по территории, есть настоящий дровяной камин.

Женя прищурилась, сканируя его взглядом.

– Мальчики, мы вообще-то собирались пить чай с ромашкой и обсуждать маски для лица. Вы нам весь режим собьете.

– Сон – это пустая трата драгоценного времени, Евгения, – парировал Иван, помогая ей отодвинуть стул. – Мы принесем дрова, разожжем огонь, выпьем по бокалу за здоровье именинницы и уйдем по-английски, как только вы зевнете. Обещаю.

Его спокойный, гипнотический тон подействовал безотказно. Женя лишь хмыкнула, признавая поражение.

На улице метель немного улеглась, но мороз окреп. Воздух был колючим, хрустальным. Заснеженные сосны стояли черными великанами под желтым светом фонарей.

Они вышли на крыльцо ресторана. Юля поежилась в своем пуховике. Дорожки покрылись тонкой коркой льда. Она сделала шаг в своих замшевых сапожках на каблуке и слегка поскользнулась.

В ту же секунду чья-то рука уверенно перехватила ее под локоть.

– Осторожнее, Юля. Центр тяжести смещен, каблуки на льду – это прямой путь в мою епархию, в травматологию, – голос Максима прозвучал совсем рядом, прямо над ее ухом. От него пахло морозной свежестью и дорогим, чуть пряным парфюмом.

Он не просто придержал ее. Он решительно взял ее под руку, прижимая к своему боку. Юля замерла. Сквозь слои пуховика и его драпового пальто она почувствовала твердую, литую мышечную массу. Его рука была горячей и тяжелой.

Она привыкла ходить с Игорем совсем иначе. Игорь вечно плелся чуть позади, тяжело дыша, или наоборот, семенил впереди, ворча на погоду. Рядом с ним Юля всегда чувствовала себя тягачом, который тащит за собой неисправный прицеп.

А сейчас всё было по-другому. Максим задавал темп – ровный, уверенный. Он вел ее, обходя скользкие участки, как будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой, которую страшно разбить. Юля вдруг почувствовала себя маленькой. Беззащитной. Женщиной, о которой заботятся. Это чувство было настолько острым и забытым, что у нее перехватило дыхание.

Впереди них шли Иван с Женей. Иван что-то негромко говорил, а Женя, к удивлению Юли, не язвила в ответ, а слушала, чуть наклонив голову. Чуть позади семенили Надя и Ульяна.

– Вы правда хирург? – тихо спросила Юля, глядя на блестящий снег под ногами. – Вы кажетесь… слишком веселым для такой профессии.

– А мы, хирурги, вообще веселые ребята, – усмехнулся Максим, не отпуская ее руки. – Если все время думать о крови и скальпелях, можно свихнуться. Поэтому мы ценим жизнь больше других. И красоту ценим.

Он слегка сжал ее локоть. Юля почувствовала, как по спине пробежала горячая волна, не имеющая ничего общего с морозом.

Коттедж встретил их тишиной и запахом хвои. Как только закрылась тяжелая входная дверь, отрезая их от зимы, пространство мгновенно преобразилось. Присутствие двух чужих мужчин в их сугубо женском, домашнем мире сломало невидимые барьеры.

Ульяна тут же засуетилась, побежав на кухню за пузатыми бокалами для коньяка. Надя включила торшеры, создавая интимный, теплый полумрак.

Максим скинул пальто прямо на банкетку в прихожей и, даже не спросив разрешения, уверенно прошел к камину.

– Так, Иван Николаевич, открывайте коньяк, а я обеспечу нам терморегуляцию, – скомандовал он.

Юля, повесив свой пуховик, остановилась у входа в гостиную. Она не могла оторвать взгляд. Максим снял пиджак и бросил его на кресло. Оставшись в белоснежной, идеально сидящей рубашке, он начал быстро и ловко закатывать рукава до локтей. Юля смотрела на его предплечья. Крепкие, с рельефными мышцами, покрытые легким темным пушком. Руки молодого, сильного самца.

Он присел на корточки у каминной решетки, открыл стеклянную дверцу и принялся складывать березовые поленья. Движения его были точными, скупыми и очень уверенными. Никакой суеты. Руки хирурга. Пальцы, которые каждый день зашивают ткани и спасают жизни, сейчас с такой же уверенностью укрощали огонь.

Чирк. Спичка вспыхнула, осветив его волевой профиль. Огонь жадно лизнул бересту, затрещал, заполняя гостиную запахом древесного дыма. Воздух в комнате стремительно теплел, становясь густым, почти осязаемым.

Иван разлил темный, маслянистый коньяк по бокалам.

– Прошу, дамы, – он протянул бокал Жене, их пальцы на секунду соприкоснулись.

Они расселись вокруг камина на огромном кожаном диване и пушистом ковре. Максим устроился прямо на полу, у ног Юли, прислонившись спиной к креслу. Пламя отбрасывало танцующие блики на их лица. В бокалах плескался дорогой алкоголь.

Юля сделала маленький глоток. Коньяк обжег горло, распускаясь внутри жарким, терпким цветком. Сапфировое платье-футляр врезалось в кожу. Ей было жарко. Ей было странно. И ей было до одури хорошо.

Иван обвел их спокойным, внимательным взглядом.

– Ну что ж, – произнес он. – Раз уж мы все здесь собрались, и ночь только началась… Светские беседы о погоде и политике мы уже исчерпали. Предлагаю сыграть в одну игру.

Максим, сидевший на полу, повернул голову и посмотрел на Юлю снизу вверх. В его глазах отражалось пламя камина.

– Игра на честность, – тихо добавил он. – Вы готовы, Юля?

В гостиной пахло нагретым деревом, дымом и терпкой сладостью двадцатилетнего армянского коньяка. Огонь в камине жадно пожирал березовые поленья, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени.

Максим сидел на ковре, прислонившись спиной к креслу, вытянув длинные ноги в дорогих туфлях. Расстегнутый ворот белой рубашки и закатанные рукава делали его похожим не на врача, а на хищника, отдыхающего после удачной охоты. Иван расположился на краю кожаного дивана, рядом с Женей. Надя и Ульяна заняли два глубоких кресла по бокам от камина. Юля сидела на диване, чувствуя, как жар от огня проникает сквозь плотную сапфировую ткань ее платья.

– Игра называется просто, – голос Максима в этой теплой полутьме звучал низко, почти интимно. Он покрутил пузатый бокал, наблюдая за маслянистыми ножками коньяка на стекле. – «Правда или желание». Но поскольку мы здесь все взрослые, состоявшиеся люди, правила немного ужесточаются. Первое: отвечать только абсолютную правду. Второе: никаких обид. Всё, что сказано в этой комнате, остается в этой комнате. Мы оставляем наши паспорта, статусы и комплексы за дверью. Согласны?

Женя нервно крутнула на пальце кольцо.

– Звучит как прелюдия к групповой психотерапии. Но я согласна. Терять нам, кроме своих цепей, нечего.

– Отлично, – Иван мягко улыбнулся и посмотрел на Надю, сидевшую с идеально прямой спиной. – Позвольте, я начну. Надежда. Вы кажетесь женщиной, у которой жизнь выстроена по золотому сечению. Идеальный фасад. Но если честно… Какая самая большая ложь кроется в вашем идеальном европейском браке?

Надя замерла. Бокал в ее руке чуть дрогнул. Она привыкла, что ею восхищаются или завидуют. Никто и никогда не бил так точно и безжалостно в её главную болевую точку. Она посмотрела на огонь, затем сделала глоток коньяка.

– Моя ложь… – голос Нади стал глуше. Безупречная светская маска дала трещину. – Это расписание. В моем браке всё подчинено графику. Поездки, покупки, воспитание детей. Даже секс у нас по расписанию, Иван. По средам и субботам. Клаус считает, что спонтанность вредит нервной системе. Я живу в золотой, идеально вычищенной клетке, где каждый мой шаг застрахован. Но знаете, что самое страшное? – Она подняла глаза на Ивана, и в них блеснули слезы, которые она тут же сморгнула. – Я иногда хочу, чтобы он просто прижал меня к стене и порвал на мне платье. Без предупреждения. Без занесения в гугл-календарь. Но он никогда этого не сделает.