Сергей Спящий – Итальянец на службе у русского царя (страница 9)

— Как он тебе? — поинтересовался у Филиппа русский царь.

Старик сверкнул огненными глазами и начал перечислять: — Дерзок сверх всякой меры. Вольнодумен. Жаден до новых знаний, но при этом легко делится теми, которые уже имеет. Уверен, он тебе понравится, царь. Чем-то похож на тебя самого.

— Вот как?! — удивился Иван Третий и махнул рукой отсылая митрополита. — Ладно, иди. Договорим позже.

Священник вышел из зала. Всё это время царь рассматривал Леонардо, а после спросил: — Чего ты хочешь?

— Что?

— Чего ты хочешь? — недовольно повторил Иван Третий. Видимо ему, последнее время, редко приходилось повторять свои слова.

Простой вопрос. И при этом неимоверно сложный. Не так много людей на свете смогут ответить, чего они хотят на самом деле. Не конкретно здесь и сейчас, а вообще. Ради чего они живут эту прекраснейшую из жизней?

Задумавшись на секунду, Леонардо сказал: — Знаний. Я хочу знать как всеблагой Господь устроил наш дивный мир, какие принципы и максимы в него вложил, какие аксиомы заложил в его фундамент.

Иван Третий кивнул, принимая такой ответ и задал следующий вопрос: — Во что ты веришь?

Леонардо было вскинулся, но царь успокоил его, внеся важное уточнение: — Разумеется, кроме веры в Господа Бога, великого и нерушимого. Во что ты ещё веришь, мессер?

— Я верю в человека, — произнёс Леонардо. — В человека и в его возможность понять что угодно и разобраться в любой сложной загадке.

Прозвучало, может быть, излишне дерзко и молодой мастер поспешил уточнить: — Верю в человека в целом. Не обязательно в самого себя. Но там, где отступлю я, найдёт путь кто-нибудь другой, и любая загадка будет рано или поздно разрешена. Верю, что Господь создал мир познаваемым и что он желает, чтобы люди разобрались в его творении сполна восхитившись его совершенством и соразмерной красотой. Мир обязательно должен быть познаваем, иначе что это за мир и что за Господь создавший человека не способного разобраться в какой-то, даже самой малой, части его творения?

— Вовремя я отослал Филиппа, старик бы сейчас задал тебе по первое число, — усмехнулся Иван.

Леонардо развёл руками: — Ты спросил — я ответил. Я честен и открыт перед тобой, государь.

— Это хорошо, — кивнул Иван. — Вижу: моё письмо заинтересовало настолько, что ты пересёк половину мира надеясь узнать новое. Истинно обещаю тебе, Леонардо, сын Пьеро — ты не пожалеешь, что приехал ко мне. Но придётся многому научиться. Часть твоих знаний, того, что ты и твои прошлые учителя полагали истиной, придётся пересмотреть. Я приведу тебе неопровержимые доказательства. Но готов ли ты отказаться от привычных суждений если я докажу их неправоту?

— La prova è l'unico criterio di verità (доказательство — единственный критерий истинности), — твёрдо ответил Леонардо.

— Да будет так! — провозгласил русский царь. — Мы начнём твоё обучение прямо сейчас и первым делом я раскрою тебе тайну позволяющую отделять истинные суждения от ложных и путём эксперимента проникать в суть вещей. Имя этой тайне «научный метод познания» и главное в нём то, что опыт или наблюдение не является источником теории, а служат средством для её проверки. Мы не должны ждать пока опыт что-то нам подскажет. Напротив, сначала мы выдвигаем догадку, которую опыт может опровергнуть. И это тоже крайне важно — эксперимент, подтверждающий выдвинутую гипотезу бесполезен. Тогда как эксперимент потенциально способный опровергнуть все наши измышления — бесценен и непременно должен быть проведён. Цель учёного не защищать свою теорию, а активно искать в ней ошибки. Быть самому себе самым дотошным критиком — вот что означает познавать. Те теории, которые не могут быть опровергнуты не имеют отношения к науке и не стоят времени, потраченного на их изучение.

Только научившись правильно мыслить, мой друг, ты сможешь шагнуть дальше и стать не просто подражателем, раз за разом делающим то, что ему кто-то и когда-то показал, а превратиться в настоящего творца, первым торящего путь там, где до него никто не ходил. Вечное сомнение абсолютно во всём, в том числе и в моих словах тоже — вот, чего я хочу добиться от тебя.

Часовая лекция пролетела будто бы за минуту. Но бремя державных обязанностей не позволяет царю уделять слишком много времени только одному человеку. Час наедине с царём уже беспримерная роскошь доступная далеко не каждому из его вернейших соратников. Кроме того: такие их встречи Иван Третий обещал сделать регулярными. Величайшая милость! За что она непонятному итальянцу? Царское окружение не понимало, но привычно выполняло распоряжения зная, что их царь никогда не ошибается. Если он сказал, что этот иноземец важен и вскоре сыграет большую роль, значит он важен и сыграет.

А пока Леонрадо поселили в новом кирпичном здании, одном из тех где размещали вызванных, привлечённых и собранных царём людей, вместе иностранцев и русских — всех тех, кто интересовал Ивана Третьего, но не имел собственного жилья в Москве, а таких набирались многие сотни.

Здание было сложено, как водится, из красного кирпича, насчитывало три этажа и занимало место в ряду точно таких же домов. Чёткие, словно армейские, порядки. За каждым домом закреплён свой управляющий или управляющая командующая истопниками, дворником, горничными, полотёрами, кухарками и так далее. За каждый этаж отвечает отдельная старшая горничная, к которой любой из постояльцев может обратиться по любому, связанному с проживанием, вопросу.

Мастеру подобный порядок в диковину, но вскоре он уяснил, что всё в построенной Иваном Третьим державе похоже на огромный, чётко работающий, механизм. В любом деле есть ответственный человек и строгая иерархия подчинения. Впрочем, иерархическая строгость нисколько не мешала нижним чинам проявлять себя и пробиваться наверх, скорее даже поощряла их к этому.

Царский слуга передал Леонардо на попечении дородной женщине в дорогом цветном платке, Агафье Петровне, и счёл на этом свою задачу полностью исполненной.

Всё ещё не отошедший от разговора с царём, мастер поспешил поклониться по русскому обычаю: — Здрава будь боярыня.

Женщина искренне засмеялась. Её округлые бока затряслись, а платок немного сполз, показывая чёрную смоль волос и то, что его владелица ещё отнюдь не стара.

— Какая я тебе боярыня, иностранец? — отсмеявшись спросила Агафья Петровна. — Сроду была крестьянкой из черносошных, а ты меня боярыней величать. Польстил, так польстил, хитрец ты эдакий!

— Как же мне обращаться к тебе?

— Агафьей Петровной и зови. Как управляющая сим жилым царским домом, прежде чем поставить на постой, должна поговорить с тобой и понять куда лучше определить. Поэтому расскажи о себе.

Снова поклонившись, Леонардо сказал: — Я простой мастер, вызванный царём. Учился во Флоренции и там же подтвердил мастерство став постоянным мастером в гильдии Святого Луки.

— То не диво, — остановила его Агафья Петровна. — Здесь, почти каждый вызван или найден царём-отцом и переведён в Москву ко мне на постой. Раз из Флоренции — значит Фрязин. Вижу, по-нашему ловко говоришь, а потому спрашиваю: куда хочешь — к своим ближе или не важно?

— Не важно, — подумав, решил Леонардо. — Хотел бы быть среди соотечественников — не уезжал бы из Флоренции.

Агафья Петровна снова засмеялась, но смех не помешал ей сделать дополнительную пометку в лежавшей перед ней толстой книге.

— Найдём тебе место, Фрязин. Хорошее местечко, не беспокойся. Идём, познакомлю с Епифашкой — старшей по этажу, где будешь жить. Все вопросы к ней и только если она не сможет решить, тогда ко мне, уяснил? Что-то ты бледноват, может голодный?

Только тут Леонардо ощутил, что он действительно страшно голоден. Когда ел последний раз — похоже, ещё утром, но и тогда кусок не лез в горло, волновался перед встречей с царём Иоанном.

— Голоден, матушка.

— Ха, матушка! Ты, Фрязин, у нас не пропадёшь. Молодой, красивый, по-нашему говоришь и подлизываться умеешь, то боярыней величать станешь, то матушкой называть. Да и царь-отец к тебе благоволит раз уж мне тебя велели поселить и на кош поставить дабы ты забот других не знал кроме как выполнять порученное тебе царское дело. Мне такой «сынок» пригодился бы, считай две дочери ещё незамужними ходят, так что подумай, подумай Фрязин!

Смущение Леонардо не укрылось от управляющей, и женщина снова заулыбалась: — Шуткую так, расслабься, Фрязин. Знаю, что мои дурынды не про тебя. Тем более у одной вроде как со стрельцом что-то получается, а другая на соседского сына всё смотрит, дура такая — не понимает кого любить надо, а за кого замуж выходить. Ну, молодо-зелено, может быть ещё как-нибудь сладится, а не сладится, так и ладно — по любви оно тоже не плохо.

Вывалив этот град совершенно не нужных ему сведений, Агафья Петровна подхватила ошалевшего Леонардо за руку и потащила его вверх по лестнице по пути заглянув на кухню, вкусно пахнувшую свежей выпечкой и поспевающей в котлах кашей.

— Позже спустишься, нормально поешь. Пока вот, держи пирог, — Агафья Петровна сунула мастеру в руки здоровенный, ещё горячий пирог с рыбой и торопливо потащила дальше. Только уже в дверях, оглянувшись на трёх молоденьких девушек, видимо кухарок, выбежавших из внутренних помещений поглазеть на нового постояльца показала им всем свой здоровенный, увенчанный двумя кольцами и одним тяжёлым перстнем, кулак: — Чтобы к мальчишке не приставали, вертихвостки! Смотрите у меня! Это мастер из самой Флоренции — не про вас он и не для вас. Узнаю, что приставали, всех разгоню, вы меня знаете!