Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика – 8 (страница 3)

Мокрый снег лепит в стекло, дворники не справляются, и мир сужается до полосы земли под левым крылом. Литвинов ведёт по своему счислению и по железнодорожной ветке, которая здесь идёт удобно.

— Кромка? — спрашиваю я.

— Сто восемьдесят над полем. — Он смотрит вниз. — Над выработками ниже.

— Насколько?

— Сейчас... — Литвинов сверяет высотомер с тем, что видит сбоку. — Метров сто двадцать, местами, может, сто. Над выработками пар смешивается со снегом, ровной кромки не разберёшь.

— Запиши точно: где начинается понижение, где заканчивается.

— Пишу.

Мы идём до дальнего ориентира — водокачки у разъезда, — разворачиваемся и идём обратно. Всё упражнение занимает двадцать две минуты. Никакого геройства в нём нет вообще: это скучный полёт на малой высоте с постоянной готовностью прекратить и сесть.

Единственное, что в нём есть, — это цифры, которые Литвинов кладёт на бумагу.

Мы садимся, и я иду на КП прямо в мокром реглане.

Свиридов там. И Долгих там. И ещё двое, которых я не знаю.

— Разрешите доложить. Сокращённое упражнение выполнено, двадцать две минуты, прекращений не было. — Я кладу на стол листок Литвинова. — Наблюдения по нижней кромке.

Свиридов берёт листок.

— Это что?

— Кромка по участкам. Над полем сто восемьдесят. Над торфяными выработками сто двадцать и ниже, там от воды парит и смешивается со снегом. Над лесом к югу — двести сорок, там чище. И ещё: между третьим и четвёртым разъездом кромка рваная, верх кромки поднимается до трёхсот, а между просветами снег снова закрывает землю.

Свиридов читает.

Он читает молча, и я вижу, как у него меняется лицо: сначала он ждал рапорта о подвиге, потом понял, что это не рапорт.

— Дуняшин через сорок минут идёт по тому же остатку, — говорит он наконец.

— Я знаю. Поэтому и принёс сейчас, а не вечером.

— Ковалевский! — кричит Свиридов в соседнюю комнату. — Дуняшина ко мне.

Дуняшин приходит через минуту — плотный, лысеющий, с полотенцем на шее, явно из умывалки. Свиридов молча суёт ему листок.

Дуняшин читает. Потом смотрит на меня.

— Над выработками сто двадцать? — переспрашивает он.

— И ниже местами.

— Вы в кромку входили?

— Нет. Видели сбоку с высоты ста пятидесяти. Низ рваный, поэтому пишем предел, а не точную цифру.

Дуняшин проводит пальцем вдоль линии выработок.

— Я там собирался разворачиваться.

— Я бы разворачивался южнее, над лесом. Там двести сорок и ровнее.

Дуняшин ещё раз смотрит в листок.

— Спасибо, — говорит он коротко и уходит одеваться.

Свиридов провожает его взглядом и поворачивается ко мне.

— Иванов.

— Я.

— Вы это специально?

— Что именно?

— Это. — Он щёлкает ногтем по листку, который Дуняшин оставил на столе. — Прилететь и привезти бумажку.

— Товарищ майор, — говорю я, — я слетал двадцать две минуты по кругу в снегопад. Хвалиться там нечем. Единственное, что я мог оттуда привезти, — вот это. Не привезти было бы глупо.

Свиридов смотрит на меня довольно долго.

— Идите сушитесь, — говорит он.

Гордеев улетает в пятницу утром, попутным бортом.

Провожать его выходим втроём: я, Зорин и Круглов. Больше некому — все на предполётной.

Он стоит у чужой машины, в которой ему лететь пассажиром, с вещмешком у ноги, и у него вид человека, которому неловко.

— Ну, — говорит он.

— Ну, — говорю я.

— Ты тут не увлекайся.

— Постараюсь.

— Ты всегда стараешься. — Он поднимает мешок и перекидывает через плечо. — Слушай, Иванов. Я тебе одну вещь скажу, а ты не обижайся.

— Говорите.

— Я к тебе три месяца привыкал. — Он смотрит куда-то за полосу. — Сперва я думал, что ты выскочка. Потом — что ты человек с придурью, но полезный. А когда ты в сентябре с Кагула последних прикрыл, я понял, что ты просто другой породы, и что я тебя не переделаю.

— Товарищ капитан...

— Дай сказать. — Он поправляет ремень. — Тут у тебя Свиридов. Он мужик неплохой, я с ним вчера полночи сидел. Но у него своя часть, свои люди и свои покойники. Он тебя будет мерить не тем, что ты сделал на Эзеле. Он тебя будет мерить тем, что ты сделал у него во вторник.

— Знаю.

— Знаешь, — соглашается Гордеев. — Ну и всё тогда.

Мы жмём руки. У него ладонь сухая и очень твёрдая.

Он лезет в машину, неловко, цепляясь мешком, и кто-то изнутри принимает у него вещи, и дверь закрывается, и через десять минут он уходит на юго-восток и становится точкой.

Круглов стоит рядом и смотрит вслед.

— Всё, — говорит он. — Теперь мы совсем приезжие.

Разбор в пятницу вечером собирает человек пятнадцать.

Он не про полёты — он обычный, недельный: что сделано, что не сделано, что переносится. Я веду его вместе с Долгих, и половина времени уходит на скучное: расписание, погода, кто с кем летит на следующей неделе.

И в конце, когда я уже говорю «вопросы», встаёт Круглов.

Он встаёт основательно, не торопясь, и поворачивается так, чтобы видеть не меня, а всех.

Я успеваю подумать: всё-таки будет.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите не вопрос, а сказать.

— Говорите.