Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 9 (страница 3)

— Час или три, — повторил он, отодвигая фонарь от глаз. — Ладно. Кто мне скажет, что сапёры и рабочие вышли? Я не намерен сидеть тут до утра из-за того, что ты забудешь послать человека.

— Тебе скажет мой замыкающий, по фамилии Дьячков, и скажет лично, в глаза, а не через третьих.

Седов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Иди работай.

И потом, когда я уже отошёл шагов на пять, сказал в спину:

— Гринёв. Огонь переношу и отхожу я сам, без твоих советов.

— Само собой.

Позиции он выбрал сам, и позже, когда я увидел их днём, я понял, что выбрал он их лучше, чем выбрал бы я.

Один окоп на самом виду, на гребне, где его должны были заметить, — и в нём Седов оставил только наблюдателя. Основной пулемёт он поставил в стороне и ниже, в кустах у старой воронки, откуда канава простреливалась во всю длину, а самого расчёта снизу было не видно.

Немцы полезли по канаве около четырёх утра.

Я этого не видел — я был у шлюза, в семистах метрах, — я это слышал: сначала одиночный выстрел с гребня, из того окопа, где наблюдатель, потом пауза минуты в полторы, потом длинная очередь снизу, из кустов, оттуда, откуда никто не ждал.

Позже мне рассказали, как было.

Седов пропустил их до середины канавы и дал первый выстрел с дальнего края — так, чтобы они решили, что их заметили сверху, и прижались ко дну. Они прижались. И тогда ударил пулемёт с фланга, вдоль канавы, и им стало негде лежать.

Они откатились. Двое молодых из его взвода выскочили и хотели идти следом, и Седов вернул их матом и за шиворот.

— Куда? У меня за спиной люди работают. Они уйдут, а с ними уйдёт и мой сектор.

Он не пошёл за ними и не дал никому пойти, и это было, если считать по-честному, самое трудное решение той ночи, и принял его не я.

Старый сброс лежал в трёхстах шагах ниже мельницы.

Я, честно говоря, до того вечера вообще не знал, что он есть. С дороги его было не видать: заросшая ольхой и бузиной ложбина, старое русло, забитое хворостом и прошлогодней травой, и в её начале — вросшая в берег кирпичная кладка с деревянным щитовым затвором.

Игнат подвёл к нему фонарь.

— Вот, — сказал он. — До двадцать шестого года мельница на нём стояла. Потом перемычку насыпали, воду на ручей отвели, а сброс так и остался. Его раз в год открывают, когда лишняя вода.

— Когда открывали последний раз?

Он пожевал губами.

— В тридцать девятом. Может, в сороковом.

Рябцев обошёл кладку, спустился, посветил, залез по колено в воду, потрогал рукой пазы.

— Затвор целый, — сказал он, вылезая. — Деревянный, дубовый, разбух, но целый. Подъёмный. Вот винт, вот привод. — Он покрутил рукой воображаемое колесо. — И вот вам плохая новость: винт закис. Его не крутили два года, и он в грязи, и вся резьба в ржавчине.

— Разработать можно?

— Можно. Времени не знаю сколько.

Дальше чуть не случилась та самая глупость, которая губит больше дел, чем немцы.

Бойцы — молодые, здоровые, злые от бессонной ночи — тут же полезли к приводу все разом. Четверо схватились за рукоять, пятый пристроился сзади, кто-то уже кричал «раз-два».

— Стой! — заорал Игнат так, что все отскочили. — Стой, окаянные! Сломаете — я вам его руками не подниму!

Он растолкал их и вытащил вперёд сухонького мужичка лет пятидесяти в ватнике.

— Вот. Аким. Он у меня на этом сбросе с тридцать первого года.

Аким подошёл к приводу, не торопясь, снял рукавицы — один из подносчиков дал ему свою толстую пару на переноску инструмента — и потрогал рукоять голой рукой. Потом попробовал повернуть — чуть-чуть, туда-сюда, миллиметра на два.

— Живой, — сказал он. — Ходит. Но не пойдёт.

— Почему? — спросил я.

— Потому что вода давит, — сказал Аким. — Щит-то не сам по себе. На нём вода стоит, он в пазы вжат. Ты его тащишь вверх, а он трётся об пазы всей водой, какая на него легла. Тут сила не в руках.

Я убрал из-под навеса всех лишних.

Остались Аким, Игнат, ещё двое местных — те, что помоложе, для смены, — Рябцев и один боец, чтобы подавать инструмент. Остальных я отвёл назад, к ольшанику, и поставил смотреть на дорогу и на канаву, и это была не обидная работа, хотя двое надулись.

Первую попытку сделали как положено: смазали что было — Игнат принёс бутылку с ружейным маслом и керосин, — прошли резьбу проволочной щёткой, надели на рукоять трубу для удлинения и навалились втроём.

Труба гнулась. Винт не шёл.

— Ещё! — крикнул кто-то от ольшаника.

— Не «ещё», — сказал Аким, отпуская и вытирая лоб. — Мы его сейчас сорвём, и всё.

Вот тут, я думаю, и решилась вся ночь, и решилась она не силой.

Игнат присел на корточки у кладки, сунул руку в воду, поводил ею вдоль щита и сказал:

— Рябцев, поди сюда.

Аким не дал ему договорить:

— Через малую стравим. Если ещё цела.

— А чем ты её выберешь? Там глина с досками, — отозвался Игнат.

Рябцев присел рядом с ними и направил фонарь вдоль паза. Аким держал его за ворот, пока он ощупывал край.

— Доступ есть, — сказал сапёр. — Только винт пока оставьте.

Игнат поднял мокрую руку и повернулся ко мне:

— Малую надо открыть.

— Какую малую?

— Тут у щита сбоку лаз есть, маленький, на четверть. Вроде окошка. Его для того и делали: сперва малую открывают, вода пошла — напор упал — тогда и большой щит идёт.

— Так открывайте.

— Он заложен, — сказал Игнат. — Досками и глиной. Его лет двадцать никто не трогал.

Малую секцию отбивали час.

Это была отдельная, отвратительная работа: по пояс в ледяной воде, в темноте, ломом и топором, по слежавшейся глине, вбитой между досками, и отбитое надо было выгребать руками, иначе оно тут же оседало обратно.

Глава 2

Первым влез Аким. Через двадцать минут он стал синий и перестал попадать топором, и его вытащили, и вместо него полез Игнат.

— Игнат Прохорович, вам шестьдесят.

— Мне шестьдесят четыре, — сказал он, стаскивая полушубок. — И я тут щенком лазил. Держите лампу.

Его хватило на пятнадцать минут. Потом лез один из молодых, потом Рябцев, потом опять Аким, отогревшийся у костерка, который мы всё-таки разрешили развести за кладкой, в яме, под плащ-палаткой.

Рябцев, вылезая в третий раз, сказал, стуча зубами:

— Товарищ младший лейтенант, у нас одна беда. Мы шумим.