Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 9 (страница 2)

Клочок унёс Юдин — в лодке, один, шестом, вниз по струе, и вернулся через двадцать минут, мокрый по грудь.

Позже Мельников мне рассказал, как это приняли на берегу.

Игнат, прочитав через плечо Осипова, сказал только:

— Ну и слава богу, что не врёт.

И пошёл собирать людей к старому шлюзу.

Потому что вот это и было главным решением того вечера, и принято оно было не мной одним: мы перестали ставить всё на то, что сапёр успеет.

Рябцев вернулся через двадцать пять минут — он даже не потратил свои полчаса.

— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу.

Мы прошли к проходу на плотину, и он присел и показал на связку у опоры — ту, которую было видно от самой двери.

— Вот эта, — сказал он. — Смотрите, как она прикручена. Проволокой, в два оборота, без затяжки. Провод идёт открыто, по бетону, ничем не прихвачен, и заведён сверху, где его любой увидит.

— И что?

— А то, что так не ставят, когда хотят взорвать. — Он поднял на меня глаза. — Так ставят, когда хотят, чтобы пришёл дурак и начал крутить.

У меня по спине прошло холодом.

— Ловушка?

— Не обязательно ловушка. Может, просто показуха: мол, вот тут заряд, вот его снимай, а мы пока со второго всё сделаем. — Он мотнул головой назад, к механизмам. — Вот тот, у затвора, — настоящий. Там кабель в трубе, труба утоплена в стену, и идёт она не сюда, а туда. — Он показал вверх, к дороге, к будке.

— К посту.

— К посту. И вот до того места я дойти не могу. Там караул, там открытое, и там их машинка.

Он не стал снимать открытый заряд. Я сначала не понял и спросил.

— Сниму — они утром увидят, что он снят, — сказал Рябцев. — И поймут, что тут были. И тогда они рванут не завтра, а сегодня ночью. А так пусть висит.

Юдин от двери шепнул:

— Один пошёл к будке. Второй у угла, смотрит вниз, он меня почти видит.

Я подошёл и посмотрел.

Немец у угла действительно стоял так, что до него было шагов сорок и он был спиной. Я почувствовал, как у меня сами собой напряглись пальцы: его можно было взять. Взять живым, тихо, вдвоём, и он бы рассказал про будку, про машинку, про срок.

Я удержал Юдина за плечо у самого проёма.

— Не надо, — шепнул я ему в ухо, и он замер.

— Я тихо.

— Юдин. Если он не вернётся к смене, они поймут, что мы тут. И тогда они не побегут его искать, они замкнут.

Он выдохнул через нос и опустил плечи.

— Понял.

Наблюдателя с высокого берега вызвал Осипов через двадцать минут после того, как мы вернулись в сарай.

Он снял наушник и сказал, глядя на меня:

— Товарищ младший лейтенант. С поста на высотке докладывают: у будки на дороге движение. Вытащили катушку. Разматывают к плотине.

— Точно катушку?

— Он говорит: «разматывают что-то на барабане». — Осипов помолчал. — Может, и не запал. А может, и запал.

И вот тут мы перестали спорить о часах.

Потому что спор о том, сколько у нас осталось — сутки или три часа, — не давал ничего: работа у шлюза занимала столько, сколько занимала, и начинать её надо было немедленно в обоих случаях.

Сиротин, услышав приказ отходить от плотины, вдруг сказал громко и обиженно:

— Так мы что же, зря ходили? Мы их так и оставим?

— Не зря, — сказал я. — Мы теперь знаем, где настоящий.

— И что толку, если мы его не сняли!

Я не стал ему объяснять при всех, потому что объяснять надо делом.

— Бери мешок, — сказал я. — Пойдёшь с Рябцевым. Понесёшь инструмент и будешь ему светить.

Сиротин подхватил мешок обеими руками, перекинул лямку через плечо и встал за сапёром. Рябцев молча поправил ему тяжёлый конец: так инструмент не бил по колену.

Отходили тем же путём. Рябцев обозначил дорогу, по которой мы уже проходили, и велел идти по своим же следам — не потому, что там мины, а потому, что там точно есть дно.

Я вышел последним, дождавшись, пока пройдёт пара, которая держала выход.

Наблюдение за машинным помещением мы оставили — двоих на берегу, с приказом смотреть и не вмешиваться. Держать его дольше, оттягивая людей от шлюза, было нельзя.

Уходя, я один раз обернулся.

Плотина стояла в темноте серой полосой, и над ней шёл ровный гул падающей воды, и в этом гуле было что-то до обидного спокойное: она стояла тут двадцать лет, её строили люди, и теперь двое наших и двое немецких суетились вокруг неё, каждый со своим замыслом, а ей было всё равно.

К Седову я пошёл сам, ночью, и это было правильно: такие вещи через связного не передаются.

Его взвод сидел на гребне — длинной сухой гриве, которая шла над низиной и упиралась в лес. Оттуда просматривалась и дорога, и мельница, и хозяйственный пруд, и всё, что мы собирались делать.

Седов встретил меня у своего окопа, стоя, не предлагая сесть.

— Ну?

— Мне нужно, чтобы ты держал гребень до конца работ у шлюза.

Он засмеялся коротко, без веселья.

— То есть я сижу, а ты работаешь.

— Да.

— Гринёв. — Он шагнул ближе. — Скажи мне честно, как человек человеку. Завтра в сводке будет что? «Взводом такого-то сорвано затопление, обезврежена плотина». Такого-то — это ты. А я что? Я — «взаимодействующее подразделение»?

Я мог бы сказать ему, что мне плевать на сводку. Это было бы враньём наполовину, и он бы это услышал.

Поэтому я вынул карту и присел с ней на корточки под плащ-палатку, и он присел рядом, и я зажёг фонарь.

— Смотри. Вот шлюз. К нему два подхода: по дороге от мельницы и вот по этой канаве, вдоль ольшаника. Дорогу я закрою сам, у меня там люди.

— А канава?

— А канава выходит вот сюда. — Я провёл ногтем. — В спину тем, кто будет стоять у привода. Люди у привода — это Игнат, двое стариков и мой сапёр, и они все будут стоять спиной к канаве и смотреть на железо. Если по ней кто-то пройдёт, они этого не увидят и не успеют.

Седов смотрел на карту. Я видел, как он считает — не славу, а расстояние.

— Сколько вам нужно времени?

— Не знаю. Час. Может, три.