Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 7 (страница 9)

Он подумал секунду и упёрся.

Я лежал на брюхе на самой границе, которую мы ночью прошли щупом, и выталкивал жердь вперёд. Жердь была длинная и ходила ходуном. Я перехватил её за затёску, чтобы мокрое дерево не уехало из ладоней. Немец увидел её и потянулся, но схватил за самый конец, неудачно, и она вывернулась у него из пальцев.

— Halt! — сказал я, потому что больше ничего подходящего не знал. — Beide Hände! Обе руки, обе!

Он понял. Он лёг грудью на жердь и обхватил её обеими руками, и тогда мы с Тимохиным потянули — не рывком, а ровно, и я чувствовал, как он выходит из воды, будто вытягиваешь топляк.

Вылезши, он не смог встать. Мы протащили его на животе до корней; там Тимохин отобрал у него пистолет из кобуры и нож из-за голенища, и мы затолкали его в яму за выворотнем, рядом с Осиповым. Он сидел и стучал зубами так, что было слышно за три шага, и от него шёл пар.

— Живой вроде, — сказал Осипов с сомнением.

— Живой. — Я снял шинель и укрыл ему плечи. — Осипов, кликни сменного из землянки: сухое сюда, срочно.

Через несколько минут принесли одеяло и запасной полушубок. Под прикрытием корней мы сняли с пленного мокрое, завернули в сухое; я забрал свою шинель, уже успев продрогнуть.

Он не курил. Он вцепился в полу шинели и смотрел на нас снизу вверх круглыми светлыми глазами, и минут пять от него нельзя было добиться ничего, кроме дрожи. Потом он сказал сам, первым:

— Wasser. Кальт. Кальт.

— Сейчас будет тебе кальт, — сказал Тимохин.

Я разровнял ладонью снег на бруствере.

— Смотри. Вот берег. Вот река. — Я провёл черту. — Вот свая, первая. Вот вторая, где ты был.

Он смотрел на мою руку. Потом медленно, скрючившись, протянул палец и поставил две точки — и поставил правильно, вторую ближе к камышам.

— Ja, — сказал он. — Zwei.

— А третья? Drei?

Он долго молчал. Потом всё же тронул снег левее, ближе к нашему берегу, и повёл пальцем к основанию камышового клина.

— Drei, — сказал он. — Unter dem Eis. Nicht Pfahl. — И, увидев, что я не понял, показал ладонью плоско, сверху вниз: — Unter dem Eis.

— Не под сваей, — сказал я. — Подо льдом.

Он закивал часто-часто.

Тимохин смотрел на снег с тремя точками, и по лицу его видно было, что там идёт арифметика. Он поднял глаза на меня, потом на немца, и ничего не сказал, только плечи у него опустились.

— Вот тебе и ответ, зачем тащили, — сказал я. — Мы знали две. Теперь знаем, где искать третью. Ковырять её по его слову никто не пойдёт, за этим идёт сапёр. Но искать он будет не всю реку, а вот этот угол.

— Понял, — сказал Тимохин и отвернулся.

Имя пленного я узнал позже, когда сдавал его конвойным: Курт Майер, сапёрный обер-ефрейтор, двадцать четвёртого года. Он назвал его сам, по буквам, и Осипов записал химическим карандашом на обороте телефонного бланка, послюнив грифель.

Броневик вышел на немецкий берег в половине девятого.

Он выполз из-за крайних построек — серый, приземистый, с коротким рылом — и встал на съезде, и почти сразу от него потянуло вбок густым белым: они зажгли дымовые шашки вдоль уреза.

— Осипов, трубку.

— Самойлова на проводе.

— Под дымом идут люди, — сказал я. — Человек шесть-восемь, левее машины, вдоль воды. Они идут не к нам. Они идут к проводу. Провод уходит на их берег, и там где-то лежит машинка.

Пауза была короткая, но я успел в неё вложить всё, что думал: сейчас она скажет, что броневик важнее.

— Я вижу машину, — сказала Самойлова. — Машина опасна мне. Ваши люди опасны переправе. Что вы просите?

— Первым — по ледяному валу перед ними. Там у берега торосный вал, они идут за ним как в траншее. Не станет вала — вылезут на открытое и попадут к нам под винтовки.

— Вал не станет рвом, — сказала она. — Я его не перережу, я его раскидаю. Дальше ваша работа.

— Понимаю.

— Ориентир?

— От куста с амбразурой влево двадцать. Гребень вала с чёрным вмёрзшим бревном.

— Вижу бревно.

Она ударила по валу. Снег и битый лёд встали столбом и повалились в дым, и в дыму закричали. Второй снаряд лёг туда же, чуть ближе, и вал разошёлся широкой белой раной.

Из дыма выскочили трое и побежали по открытому, забирая вправо, к камышам.

— Юдин, Хвостов, левее бревна по бегущим!

Они начали стрелять; один из троих упал, двое залегли за обломками и дальше не пошли.

А потом броневик ударил по излому.

Он бил не наугад — он поймал вспышку. Первый его снаряд лёг перед щитом, и я видел, как расчёт разбросало. Второй прошёл выше и ушёл в глину. Я побежал туда пригнувшись, по своей же борозде, и добежал, когда там уже тащили человека.

Глава 4

Заряжающий лежал на боку, подтянув колени, и снег под ним был не красный, а тёмный, почти чёрный. Гнездилов рвал на нём полушубок, не расстёгивая, а прямо по сукну. Самойлова стояла на колене у станины и говорила — не кричала:

— Вынести за выступ. Гнездилов, брось, тебе к затвору. Гринёв, двоих на носилки и освободите дорогу вон там, между корнями. По прямой не тащить, там открыто.

— Прокудин! Юдин, с носилками сюда! — крикнул я и полез сам раскидывать корягу, перегородившую проход.

Ковригин встретил их на полпути со своей сумкой, присел над раненым прямо в борозде, посмотрел, покачал головой и всё равно начал бинтовать, и я по этому его движению — начал, хотя покачал, — всё понял заранее.

Самойлова не сказала мне ни слова про вал. Ни тогда, ни через час. Я всё ждал, что скажет, и внутри у меня сидело ровно то, что должно сидеть у человека, который попросил положить первый снаряд не туда, куда снаряд просился сам.

— У меня нет второго номера, — сказала она, вытирая ладонь о полу полушубка. — Кто у вас есть, чтобы подавать? Не заряжать. Подавать.

Я оглянулся. Юдин ушёл с носилками. Хвостов лежал на проводе. Осипов сидел на связи.

— Тимохин, — сказал я. — И Опарин со мной, будет таскать со второй линии.

Опарин, ворча, подошёл первым, хотя звали его вторым, — он всегда так делал.

— Опять железо ворочать, — сказал он. — Я, парень, с четырнадцатого года с оружием, и вот вся моя должность: подай-принеси.

— Кондрат Силантьич, у вас должность будет — смотреть, чтобы парень не убился.

— Ну, это другое дело, — сказал он.

Самойлова оглядела Тимохина с ног до головы.

— Что умеешь?

— Ничего не умею, товарищ лейтенант.

— Хороший ответ. Ящик поднимешь?

— Подниму.

— Смотри сюда. Берёшь отсюда, кладёшь сюда, вот на это место, и отходишь на шаг. Не раньше, чем он скажет «есть». Пока не сказал — стоишь как стоял. К затвору не подходишь никогда, там Гнездилов. Понял?

— Понял.

Первый раз он сунулся раньше, чем надо, и Гнездилов, не оборачиваясь, сказал: «Стой». Тимохин замер с ящиком на весу, красный до ушей, и простоял так секунд пять, пока не услышал «есть». После этого он попал в их счёт и больше не сбивался.

— Меняем место, — сказала Самойлова, когда броневик снова положил снаряд по излому. — Гнездилов, ложбина.