Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 7 (страница 7)

Я на секунду замолчал, потому что мне нужно было сказать следующее правильно и с одного раза.

Дальний берег у них был выше нашего и всё видел. Любое орудие, которое выкатят на наш гребень, они увидят раньше, чем оно развернётся, и накроют его вместе с расчётом — им до него метров восемьсот, а они там сидят не первый день.

Но ниже гребня, ближе к воде, берег шёл уступом. Я ночью в темноте проходил по нему и запомнил ногами: там было понижение, ложбина, из которой не видно всего створа, зато отлично видно средний бык и подходы к нему. Оттуда цель — вот она, рукой достать, прямой наводкой, и при этом сама позиция закрыта от их наблюдателей гребнем.

— И ещё, — сказал я ему. — Самое главное. Передай батарее: орудие увести с гребня, под береговой излом. Оттуда видна ближняя цель, прямой наводкой.

Глава 3

Осипов прижимал трубку плечом, прикрывая микрофон рукавицей. Я следил за рекой и ждал ответа.

— Передал, — сказал Осипов через полминуты. — Спрашивают, кто у аппарата и кто даёт указания расчёту.

Одного описания позиции им было мало. Хотели знать, кто берётся её показывать.

Я лежал за выворотнем в тридцати шагах от уреза, а Юдин лежал рядом, уже не порываясь стрелять. Первый немецкий сапёр на льду возился у второй справа сваи — опустился на колено, что-то приладил, потом выпрямился, оглянулся на свой берег и махнул рукой. Второй стоял выше по течению, широко расставив ноги, и водил перед собой длинным шестом. Он шёл ровно на промоину, ту самую, край которой мы ночью отметили тремя комками мёрзлого снега.

— Скажи им, — сказал я Осипову, — что говорит Гринёв, второе отделение, старший над постом. Что я наблюдаю обе цели. И что орудие идёт по открытому гребню и его видно с той стороны.

Я тогда ещё не был сержантом. Я был кем угодно — старшим над двенадцатью человеками по молчаливому согласию Бортникова, — но в трубку надо было назваться хоть как-то, и я назвался так, как проще запомнить. За это со мной потом разберутся. А сейчас по гребню, по чистому, вылизанному ветром снегу, шла пушка, и её волокли восемь человек, и я видел их отсюда, снизу, чёрными на сером — значит, и немец на своей стороне видел.

Ночь мы провели скверно. Грелись посменно в рыбацкой землянке, где пахло старой чешуёй и мокрым мхом; Хвостов протопил её так, что у самой печки было жарко, а в двух шагах изо рта шёл пар. Прокудин к утру всё же начал кашлять. Дёмина с больной кистью оставили при кухне. Сапоги были сухие — те самые, сорок пар, за которые мы ещё вчера дрались с бумагами, — и это оказалось единственным, чего у нас в достатке.

Пушка на гребне остановилась.

Не потому, что до неё кто-то добежал, — а сама. От неё отделилась фигура и пошла вниз по откосу, к нам, быстро и совершенно открыто.

— Ложись, — сказал я вполголоса, когда фигура была ещё шагах в двадцати. — Ложись, на тебя оттуда смотрят.

Она легла. Именно легла, а не упала: подогнула колено, опустилась на бок и съехала ещё метра три, уже правильно, за гребешок наддува. И сказала оттуда негромко, спокойно, будто мы продолжали вчерашний разговор:

— Вы Гринёв? — спросила она, отряхивая набившийся за ворот снег.

— Я, — ответил я, не поднимая головы.

— Лейтенант Самойлова, командир взвода. С того берега по этой стороне бьёт пулемёт?

— В амбразуре, — сказал я. — Метров триста сорок, левее сухого куста, в нижнем венце у обрыва. Молчит второй час. Я думаю, он ждёт, пока сапёры кончат, и тогда откроет.

Она помолчала.

— А почему триста сорок?

— Потому что мы ночью промерили шагами проход до промоины и оставили незаметные отметки. Дальше до куста я взял на глаз. Это прикидка, не точный промер.

Теперь я её разглядел. Маленькая, в полушубке не по росту, шапка завязана под подбородком, лицо обветренное до красноты, глаза злые и очень внимательные. На поясе планшет, на планшете пятно от чего-то жирного. Лет двадцати пяти, может, меньше.

Самойлова оглянулась на застывший расчёт и махнула вниз: ждать в укрытии.

— У меня сорокапятка. По площади тут не ударишь, нужна видимая цель в прицеле. Сначала покажите вашу выемку — что я оттуда увижу.

— Пойдёмте покажу.

— Не вместе. Вы первый, я через двадцать шагов.

Вот это мне и понравилось в ней больше всего за то утро.

Береговой излом был ниже по течению, метрах в полутораста: река там подмывала глину, берег отваливался кусками, и между двумя выступами оставалась короткая выемка, словно от ножа в буханке. Я выполз туда на локтях. Она пришла следом, легла рядом, стянула рукавицу и приложила ладонь козырьком.

— Так. Куст вижу. Обрыв вижу. Амбразуру не вижу.

— Она в тени. Подождите, пока он шевельнётся.

Мы ждали. С реки тянуло стылым, пахло мокрым деревом и почему-то дымом, хотя дыма нигде не было. Сапёр у сваи опустился на колено второй раз.

— Вон, — сказала Самойлова. — Тёмное, продолговатое, чуть ниже среза. Он подсыпал перед ним снег, чтобы сгладить край, и снег теперь другого цвета, чем обрыв. Прямая видимость есть. — Она опустила руку. — Теперь плохое. С этого места мой ствол смотрит вот сюда. А вот здесь у вас лежат люди.

Я посмотрел, куда она показывала подбородком, и внутри у меня всё опустилось. Она была права. Линия от излома к амбразуре шла прямо над камышовым клином, где лежали Юдин с Прокудиным.

— Значит, двигать орудие, — сказал я.

— Куда? Влево — уйдёт видимость, там выступ. Вправо — я вылезу за излом и стану видна тому самому наблюдателю, от которого вы меня прячете.

— Вправо на четыре шага, — сказал я. — Там выступ не кончается, там он опускается ступенькой. Я ходил по нему ночью с щупом. Давайте я пройду и встану, а вы посмотрите от куста, видно меня или нет.

— Идите пригнувшись, как пойдёт наводчик. Не как на смотру.

Я прошёл четыре шага полусогнутый, изображая человека, толкающего станину, и присел.

— Голова торчит, — сказала она с места. — На полголовы. Стоя работать нельзя. С колена и ниже.

— Расчёту годится?

— Расчёту неудобно. Но годится. Ползите назад.

Я сполз под защиту выступа.

Она чуть приподняла голову за выступом, примеряясь, и вдруг ткнула пальцем в снежный намёт перед изломом:

— Вот это мешает. Не весь, а эта грива. Она мне закроет нижнюю треть.

— Хвостов! — позвал я не громко, а ровно, чтобы голос ушёл вдоль берега, а не вверх. — Лопату сюда.

Он пришёл через минуту, с лопатой и с тем самым своим видом, с каким берёт в руки любой инструмент: будто инструмент ему чем-то обязан.

— Снять гриву, — сказала Самойлова. — По линии от моей руки вон до того обломка. Не глубже штыка. Снег кидать назад, в мёртвое, не вперёд. Свежий отвал впереди с той стороны видно за версту.

Хвостов посмотрел на неё чуть дольше, чем полагается смотреть на лейтенанта, потому что лейтенант был ему по плечо и говорил про снег так, как говорят про работу.

— Понятно, — сказал он, лёг на бок и стал срезать гриву длинными ломтями, откидывая их себе за спину.

Гнездилов, когда услышал, куда её ставят, посмотрел сперва на излом, потом на меня, и лицо у него сделалось такое, будто ему предложили пахать на скаковой лошади.

— Товарищ лейтенант, там развернуться негде. Станины в глину упрутся.

— Упрутся — подрубишь глину, — сказала Самойлова. — Я туда сходила и посмотрела. Иди и посмотри сам, потом скажешь.

Он сходил. Вернулся и сказал:

— Негде, но можно. Только колёса придётся вкапывать, иначе на откате поползёт.

— Вот и вкапывай.

Пушку спустили с гребня на руках. Я думал, будут греметь. Не гремели: старший сержант Гнездилов, чернявый, с обмороженной скулой, командовал одними короткими словами, и они опускали станины и колёса, придерживая, как придерживают ведро в колодце. На последних метрах орудие пошло юзом, его удержали двое, упёршись спинами, и один из них тихо, длинно выругался в снег.

— Хобот левее, — сказал Гнездилов. — Ещё. Стоп.

Осипов уже полз вдоль берега с катушкой, разматывая провод по вчерашней колее от саней — той самой, которую мы ночью нарочно топтали и портили, чтобы она выглядела старой и давно брошенной.

— Аппарат куда? — спросил он меня.

— Не ко мне. Ко мне не надо. Ставь там, откуда тебе видно сваи и слышно меня. Вон в ту ямку под корнем. Чтобы ты мог мне крикнуть и говорить в трубку, не высовываясь.

— Понял.

Он устроился под выворотнем, придавил трубку плечом и стал похож на человека, который лёг в снег отдохнуть и заодно решил кому-то позвонить.

Самойлова легла у щита, что-то сказала наводчику Пряхину, и Пряхин начал крутить. Я лежал в трёх шагах и смотрел не на пушку, а на лёд. Первый сапёр отошёл от сваи и тянул за собой что-то тонкое, чего я почти не различал. Второй по-прежнему нащупывал дорогу и был уже близко к нашим снежным отметкам.