Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 4 (страница 3)

— Свои! Отделение сержанта Бортникова! Раненые есть, оружие сложили! Эта мелочь сразу изменила порядок дальнейших дел.

В ответ послышался лязг затвора и голос, резкий, испуганный:

— Стой, кто такие! Ещё шаг — стреляю!

— Гринёв я, красноармеец, — крикнул я, стоя на месте с поднятыми руками, чувствуя, как холодный пот, несмотря на мороз, ползёт по спине. — Отрезаны были, двое суток шли. С нами сержант Бортников раненый. Теперь у решения была цена, и я впервые почувствовал её не в мыслях, а в руках.

Из окопа выглянул кто-то с винтовкой наперевес, всмотрелся, и я услышал, как он крикнул назад, в глубину:

— Командира сюда, тут вроде наши, только оборванные все и с трофеями!

Нас продержали под прицелом ещё минут десять, пока не подошёл младший лейтенант, не старый совсем, и не узнал в Бортникове знакомого сержанта с соседнего участка.

— Бортников? Свои? — спросил он, вглядываясь.

— Свои, — сказал Бортников тихо, но твёрдо. — Опусти винтовки, намёрзлись только.

Только тогда опустили винтовки, и я почувствовал, как у меня разжимаются пальцы, которые всё это время были стиснуты в кулаки.

Нас было девять — из десяти ушедших в лес. Бортников на ногах, бледный, с рукой на перевязи, но живой. Ковригин, Прохор, Хвостов, Опарин, Ковалёв, Дьячков, Гнутов — все восемь рядом со мной. Стремянкина не было, и это знали все девять, и это отделяло нас от тех, кто просто стоял в окопах и смотрел, как больше, чем немецкое трофейное оружие в наших руках.

Смотрели на нас долго и странно — не как на своих, вернувшихся с задания, а как на людей, вышедших оттуда, откуда обычно не выходят. Кто-то протянул Прохору флягу с водой, кто-то отвёл взгляд, столкнувшись глазами с Ковригиным, у которого очки в этот момент особенно нелепо держались на нитке, а сухое лицо было спокойно, как будто ничего не случилось. В этой мелочи и держался весь расчёт, поэтому я проверил её ещё раз взглядом.

— Откуда вы вообще, ребята, — спросил кто-то из молодых бойцов, разглядывая трофейных лошадей.

— Оттуда, — сказал Опарин коротко, не желая рассказывать, и отвернулся, и вопрос больше никто не повторял. Я увидел, кому придётся отвечать за эту минуту.

Младший лейтенант доложил по цепочке о нашем выходе, и через час пришёл приказ отвести нас в тыл на сутки — отдых, оружие получить новое, доложиться при полковом штабе. Живой, но совсем обессилевший Бортников лёг на подводу, которая должна была везти его в медсанбат, посмотрел на меня снизу вверх и сказал негромко, чтобы слышал только я:

— Ты вёл правильно. Я скажу, кому надо.

Он повернул голову к младшему лейтенанту:

— В докладе запишите: маршрут вывел Гринёв. И про трофейный пакет тоже. — Потом снова посмотрел на меня. — Не теряй язык, когда у старших спросят.

Больше он ничего не добавил, а мне больше ничего и не требовалось. После этого решение уже нельзя было отложить на потом.

Глава 2. Восемь на пять не делится

— Ты мне брось, Опарин, ты мне брось эту арифметику. — Дьячков поднял кусок сахару, разглядывая его как виновника спора. — Восемь на пять не делится, а вас пятеро сидит и глядит на меня, как собаки на кость. Я прислушался к ветру в щели.

— Так ты не дели на пять, дели на шесть, — сказал Опарин, не поднимая головы от портянки, которую перематывал у костра, наматывая её тугими, ровными витками, будто дело было куда важнее всего происходящего вокруг. — Бортников придёт, тоже человек. Слова прозвучали тише, чем я ожидал, и от этого стали только тяжелее. Я снял снег с козырька.

— Бортников придёт — своё получит отдельно, он старший, — отрезал Дьячков. — Ты мне зубы не заговаривай, ты мне скажи, кто тебя надоумил колоть сахар топором. У меня теперь не восемь кусков, у меня пятнадцать осколков и сахарная пыль на весь вещмешок. Я придвинул лампу.

— А чем колоть было? Зубами? — Опарин отложил портянку и наконец поднял голову. — Ты мне дай штык, я тебе им ровно нарежу, будешь как в кондитерской. Я проверил ремень.

Я сидел рядом на снарядном ящике, грел ладони о жестяную кружку и слушал спор. Это не снимало риска, но делало его видимым. Посылка пришла из тыла на весь взвод, вложили в неё сахар, кусок сала, две пары шерстяных носков и письмо без адреса, «бойцам от колхоза», и теперь сахар этот делили с таким тщанием, будто от него зависела судьба Москвы. Он сжал челюсть, будто спорил не со мной, а с тем, что уже случилось. Я убрал гильзу.

— Дай сюда, — я протянул руку.

Дьячков посмотрел на меня с подозрением, будто я собирался съесть весь сахар разом, но кусок отдал. Я не стал пересчитывать осколки: разложил их на газете и раздвинул в пять примерно равных горок, подправляя самые лёгкие сахарной крошкой. Я придержал полог.

— Готово. Бери любую.

— А почему пять, если нас шестеро с Бортниковым? Он посты обходит, а доля его где? — тут же спросил Опарин.

— Потому что я разделил на тех, кто сидит здесь и орёт, — сказал я. — Бортникову отсыплете потом от каждой кучки по щепотке, будет как налог. Я стряхнул грязь.

Гнутов заржал первым, ещё прежде, чем остальные улыбнулись, запрокинул голову и стукнулся затылком о накат. От его хохота закашлялся Хвостов, который курил самокрутку из обрывка «Правды Я понял, что дальше решает не догадка, а движение.» и до того молчал, привалившись спиной к стенке окопа. Я переставил ведро.

— Налог, — повторил Хвостов, выдохнув дым, и больше ничего не сказал, но это одно слово прозвучало так, будто он подвёл черту под всем разговором, и Опарин действительно замолчал, взял свою кучку и стал заворачивать её в тряпицу, аккуратно, узелок за узелком, как заворачивают что-то ценное. Я разгладил лист.

Я вернулся к своему проводу, довольный собой, — и тут в блиндаж, пригнувшись, влез старшина Гуляев с вещмешком на плече, тяжёлым, набитым чем-то угловатым, и с лицом человека, который несёт добрую весть. Это не снимало риска, но делало его видимым. Я закрыл блокнот.

— Ну, орлы, принимай. — Он с грохотом поставил мешок на землю; с наката посыпалась земляная крошка. — Валенки. Я загнул схему.

Все разом обернулись к мешку. В блиндаже стало тихо ровно на секунду.

— Сколько пар? — спросил Опарин с интонацией следователя, уже привставая с места.

— Двенадцать.

— На весь взвод?

— На весь взвод. — Гуляев уже развязывал горловину мешка, гордый собой, как будто лично прошёл пешком до склада и обратно, дёргая узел зубами, потому что руки были заняты. — Со склада дивизии, задарма привезли, я и взял, что дают, дурак бы не взял. Я подхватил папку.

Он вытряхнул валенки на землю — они шлёпнулись гуртом, серые, свалянные, пахнущие овчиной и складским сукном, — и Опарин присел на корточки, взял пару, взглянул, взял вторую, поворачивая обе в руках, будто изучал их на просвет. Я сверил часы.

— Гуляев... — Опарин медленно повернул к нему валенок подошвой. — Тут же все на один размер.

— Ну и что.

— Сорок третий тут написан, гляди. — Опарин ткнул пальцем в подошву, ткнул с такой силой, что чуть не проткнул валенок насквозь. — Все двенадцать пар сорок третьего. Я поднял воротник.

— А у меня какой сорок третий?! — донёсся из угла возглас Гнутова, который тут же выхватил себе пару и стал натягивать поверх сапога, для примерки, хотя валенок был ему велик так, что нога утопала в нём по колено. Он прошёлся два шага, шлёпая, как в клоунских ботах, и захохотал сам над собой, чуть не упав, потому что вторая нога у него так и осталась обутой в сапог, и он ковылял, как хромой журавль. Я отодвинул ящик.

Прохор подтянул сапог под лавку, но Опарин уже протягивал ему валенок.

— У меня тридцать девятый, — сказал Прохор тихо и покраснел. Я вытер очки.

— У меня сорок пятый. — Хвостов, не оборачиваясь, выставил для наглядности ногу в сапоге. Я пропустил носилки.

— Ну так намотай портянок больше, — предложил Гуляев без всякого смущения. — Или наоборот, у кого нога большая — ходи так, до морозов дотерпишь. Я сдвинул табурет.

— Гуляев, ты нам зимнюю обувь привёз, а не подарок с ярмарки, — сказал Дьячков, вертя валенок в руках так и этак, заглядывая внутрь, будто надеялся найти там что-то другое. — Тут не дотерпеть надо, тут воевать в этом. Я спрятал спички.

— А ты претензии предъявляй не мне, а интенданту дивизии, — старшина уже пятился к выходу, придерживая рукой полог. — Я что взял, то и привёз. Мыло вон ещё есть, могу занести. Я проверил настил.

— Баня-то будет? — спросил Гнутов из темноты.

— Баня будет, когда фрицев отгоним! — донеслось уже из-за полога. Гуляев исчез, оставив нас с двенадцатью одинаковыми валенками, из которых годились от силы двум-трём человекам. Я убрал флягу.

Опарин смотрел на кучу, качая головой, как на неисправимое зло мироздания, потирая переносицу двумя пальцами, и я не удержался. Я накрыл карту.

— Слушай. — Я кивнул на валенки. — А если ты и Гнутов сложите ноги пополам, у вас как раз выйдет средний размер. Я переложил карандаш.

Опарин смерил меня взглядом, каким смотрят на человека, сказавшего глупость при всех, и покачал головой так медленно, будто взвешивал, стоит ли отвечать. Я погасил окурок.

— Гринёв, ты вот всё шутишь, шутишь, а сам на огонь смотришь, будто впервые треск услышал. Вшей толком не бил, я гляжу.

Опарин договорил и тут же полез за пазуху шинели. Пока я соображал, к чему он клонит, он уже достал что-то щепотью и бросил в костёр — там треснуло, коротко и деловито, как крохотный выстрел. Я вытер ладонь.