Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 2 (страница 16)

— Из вранья, товарищ сержант.

— Девятнадцать мин, говоришь.

— Девятнадцать. Я воронки посчитал.

Он посмотрел на чёрное поле, на торчащий продырявленный лист железа со звёздочкой, на черепки чугуна, и лицо у него стало какое-то совсем другое — я такого у него не видел: то ли улыбка, то ли изумление, то ли что-то среднее, отчего у него разгладились морщины у переносицы.

— Девятнадцать мин в солому, — сказал он. — Ах ты ж.

Опарин, который всё это время стоял в трёх шагах и молчал, ковыряя землю носком сапога, сказал негромко:

— Товарищ сержант, разрешите я скажу.

— Ну.

— Я вон там лежал, — сказал Опарин, — за кочкой, и всё слышал. Как он вам докладывал. — Он помолчал, потёр щетинистый подбородок тыльной стороной ладони. — Я, честно скажу, когда услыхал, у меня внутри всё оборвалось. Потому что одно дело — палки в поле натыкать, а другое дело — знать, что у тебя за спиной двести пятьдесят метров фронта держатся соломой и никто в роте про это не знает. Я всю атаку об этом думал.

— И что надумал? — спросил Бортников.

— А ничего не надумал, — сказал Опарин. — Живой стою, вот и весь итог. Только я теперь тоже это знаю, и мне с этим ходить.

Он повернулся ко мне, и глаза у него из выцветших, ленивых стали вдруг совсем другими — прямыми.

— Андрюха. Ты меня в следующий раз в это посвяти сразу, ладно? Не потому, что я обиделся. А потому, что я тогда рядом с тобой стою по-другому. Одному такое тяжело.

Вот тут у меня в горле встало.

Не от похвалы — похвал я в двух жизнях наслушался, и они меня давно не берут. А от этого простого: «одному такое тяжело».

Он ведь не знал и десятой доли того, что я один таскаю. Он про солому говорил.

— Кондрат Силантьич, — сказал я, и голос у меня, кажется, дал петуха, что при восемнадцати годах простительно, — ты вообще-то первый человек в этой армии, который мне сказал такое.

— Так я старый, — сказал Опарин. — Я много чего говорю.

— Ладно, — сказал я, забирая голос обратно и откашливаясь для верности. — Тогда посвящаю. С этой минуты ты у меня главный по вранью. Заместитель по обману противника. Должность неуставная, зарплаты нет, почёта нет, зато отвечать будем вдвоём.

— Вот спасибо, — сказал Опарин. — Всю жизнь мечтал.

— А я? — заорал Гнутов, подскакивая ближе. — Я рогожку ставил!

— А ты, Федя, будешь по нужникам, — сказал я. — Начальник ложных отхожих мест. Это, между прочим, ключевая должность, я тебе вчера объяснял.

Смеялись все, и смеялись громче, чем шутка стоила, потому что после боя люди всегда смеются громче, чем стоит: Гнутов согнулся пополам, хлопая себя по колену, Ковалёв фыркнул сквозь зубы, даже Хвостов, морщась от боли в обожжённых ладонях, засмеялся хрипло, коротко.

А потом я пошёл вдоль насыпи.

Пошёл я, если честно, не за трофеями и не за красотой. Пошёл потому, что надо было идти в лощину за Синюхиным, а сразу я не мог и оттягивал минуту встречи с мёртвым, как оттягивают её все.

Насыпь догорала. Земля под ней была чёрная, парящая, и от неё несло таким жаром, что лужа в двух шагах пошла пузырями и затянулась золой. Пахло гарью соломы, печным дымом и ещё чем-то кисло-металлическим — сгоревшим порохом и раскалённым чугуном. Этот запах потом две недели держался у меня в шинели, и я его чуял по ночам, просыпаясь и не понимая сперва, откуда он.

Щепа от жердей лежала на мокрой земле вперемешку с сажей, жёлтая внутри, чёрная снаружи.

Я дошёл до кромки — до того места, где залегала первая цепь.

Земля там была вмята, натоптана, со следами в три стороны: сюда, вперёд и обратно, к логу. Обратные следы шли реже и длиннее — бежали.

И тут я увидел ранец.

Он лежал на боку, шагах в шести от кромки, шерстью наружу — телячья кожа, вытертая до подложки на углах, свалявшийся от осенней сырости мех, деревянная планка поперёк, к которой была примотана скатка. Один ремешок был перекручен: не расстёгнут, а именно перекручен, как бывает, когда лямку срывают с плеча рывком, не разбирая.

Ни пробоины. Ни подпалины. Ни рваного края.

Я стоял над ним и понимал, что вижу.

Ранец бросают, только когда живым уйти важнее.

Клапан был застёгнут не до конца — последняя пряжка расстёгнута, и из-под неё торчал край бумаги, сложенной не по-казённому, вчетверо, а как складывают письмо, чтоб носить на груди.

В шаге лежал подсумок. Двойной, кожаный, тёмный от носки, с белёсыми разводами соли на сгибах. Одно отделение приоткрыто.

Я присел и не стал открывать.

Вот честное слово, мне хотелось. Мне до зуда хотелось вытащить эту бумагу и посмотреть, что там: карта, схема, приказ, список — да что угодно. Я двадцать три года в первой жизни занимался ровно тем, что вытаскивал бумаги из чужих ранцев, и рука сама тянулась, пальцы уже нащупали край клапана.

И я не стал.

Не из благородства. Из расчёта. Я вчера уже один раз решил, что я умнее старшего, и мне утром за это чуть не пришлось платить чужими жизнями. Вторую такую же ошибку в один день делать — это уже не характер, это диагноз.

Я взял ранец за целую лямку — он оказался тяжелее, чем выглядел, кожа промокла и задубела, и пальцы сразу заломило от холода кожи, — подобрал подсумок и понёс.

По дороге считал: в подсумке шесть отделений, по две обоймы в каждом, значит, шестьдесят патронов. У Ковалёва вчера было восемь.

Бортников стоял у выхода тропы и разговаривал с Дьячковым про санитарную телегу.

— Товарищ сержант.

Он обернулся. Увидел, что у меня в руках, и разговор оборвал на полуслове, повернулся всем телом.

— Где взял?

— На кромке, где цепь лежала. Шагах в шести. — Я положил ранец на землю у его ног. — Не пробит, не горелый, ремень сорван с плеча. Бросили. И подсумок — шестьдесят патронов маузеровских, если не считал никто до меня.

— Открывал?

— Нет.

Он посмотрел на меня, пр

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.