Сергей Соколов – Опергруппа, на выезд! (страница 9)

— Враги наши, — говорил он, — коварны.

Единоличники в том году еще имели за собой почти четверть посевных площадей. Им давался определенный план сева, однако некоторые под влиянием кулаков отказывались сеять, чтобы не сдавать зерно государству.

У крестьянина Ефима Гасникова была в хозяйстве лошадь, корова, другой скот, семена. Дети взрослые, помощники. А принять план посевной отказался: «Не буду сеять и все! Сажайте!»

— Злостный саботаж? — думал Михеев. — Или другое? Надо ли передавать дело в суд? Мужик-то работящий.

И Михеев беседовал с Ефимом — как друг, не как официальный представитель власти. И потом радовался, когда, засеяв свой клин, Ефим писал заявление: «Как уберу урожай, прошу принять в колхоз «Красная заря». Передам артели и тягло, и зерно…»

А Егору Кузнецову в приеме в колхоз отказали — надел велик. Егор подал заявление вторично. Рассмотрели правленцы «Красных полей» Егорову бумагу во второй раз и решили: «Вырастишь и сдашь весь лен высоким номером — посмотрим». Лен не удался Кузнецову. Он продал лошадь и купил другую — поплоше. На вырученные деньги приобрел хороший лен. Опять не приняли. Почему, спросили, хорошую лошадь продал? В колхозном хозяйстве хорошие лошади нужны.

— Что мне делать? — спрашивал Егор. — Без колхоза мне нельзя. Сыновья заели.

И Михеев шел к председателю «Красных полей» Капустину, убеждал его: «Крестьянину-середняку — место в колхозе», переламывал железный характер председателя, считая и долгом своим, и правом, и святой обязанностью участвовать в крестьянских судьбах не только по букве инструкции, а видеть жизнь, события, людей — шире.

А тут Настя пришла с жалобой из соседней деревни.

— Михаил Егорович! Без хлеба сидим. А мальчонку кормить надо! — она всхлипнула. — Помогли бы, мне лементы нужны…

— Какие алименты? — не понял Михеев.

— На Митьку моего лементы. Лексеич говорит, не заикайся, мол, а Митьку-то он прижил, ей-ей, он!.. Денег не дает, а боится, что расскажу. Помогли бы, Михаил Егорович, бесхлебные мы…

— Вот тебе и Тихомиров, — подивился Михеев. — Вот тебе и председатель Поддубновского сельсовета. За авторитет переживает. А кормить мальчишечку и впрямь надо. Поговорить с ним, что ли?.. Поднесу ему гостинец. Ничего, пущай, спесь сойдет, а то ему все нипочем, и в газете через день — лучший, передовик! Вот тебе и передовик…

— Настька? — переспросил Тихомиров и глубоко вздохнул. — Так ведь это ж — Настька, и ты, ты — поверил? Гулящая же она, стерва кулацкая, вот кто! Она к тебе с молитвой, а ты ко мне — с проклятьем?.. Эх, да что говорить, — Иван Алексеевич махнул рукой в отчаянии, и подбородок у него задрожал и заострился. — Поперек горла я у них, у кулаков да подкулачников. Куш хочет Настасья отхватить. Пауки они и есть пауки и ткут каждый день и каждую ночь свою паутину. Вокруг всей жизни нашей. Я у тебя об одном спрошу — кто будет эту паутину рвать?! Ведь не один же ты — на усталом коне, да по лесам, по болотам? Вместе надо — я, Зайцев, комсомолия и ты, участковый. Приложи ухо к земле и прислушайся. Тишина стоит, рожь спеет, наливается, земля наша родная нас греет. Мы все отдаем, нам ничего не жаль, ничего не страшно, наша земля — широкая, всех приютит. И хлебопоставки сдаем быстрее всех, и долгов по налогам нет. А им — зло-о! Им бы нашу Советскую власть губить. Пророки! Хулители!..

Михеев возвращался домой и вспоминал тихомировские слова. Корил себя за неосторожность, за торопливость. Да, Тихомиров — мужик умный, все рассудит, и в политике толк знает. Может, и впрямь Настасья напраслину возводит? Хорошо про паутину сказал и про то, что участковый — не один. Верно, не один. И колхозный председатель Зайцев Федор, и комсомольцы, и Михеев не раз ходили в рейды «легкой кавалерии», проверяли, как хранится зерно, крепки ли амбары, надежны ли сторожа. Комсомольцы жили дружно, а вот ровесника своего, Ивана Савина, не уберегли. Из Любима обоз шел порожняком — колхозники сдавали хлеб государству. Все вернулись домой, кроме Ивана и его лошади. В избе лежала больная мать, четверо малышей ждали старшенького из города. А Ивана искала вся округа. Лошадь запуталась в лесной чащобе, а возчик, Савин Иван, лежал в санях зарубленный. Стояла глубокая зима. Михеев пошел по избам. Люди хмурили беспомощные лица, отводили глаза. Он молча слушал — и уходил ни с чем.

— Напились, — объясняли ему. — Подрались, ну и поцарапали парня.

«Поцарапали», — горько кривился Михеев, вспоминая припорошенное снежком тело комсомольца Савина.

Больная, почти безумная Матрена Савина кидалась к саням, ласкала лицо и холодные руки сына, раздирающая ее мука была беспощадным судом для Михеева.

— Возьмите и меня! — шептала Матрена. — И деточек малых возьмите, ироды! Степана замучили, Ванечку порубили, нас-то зачем на белом свете оставили?..

Михеев стоял у саней, и далекое, жгучее воспоминание возвращалось к нему. …Ползут обозы, нагруженные мертвецами, стучит телеграф, надрываясь от хрипа, и не хватает у людей слов, чтобы высказать боль. Не усмирить, не успокоить это видение. Тогда, в двадцатом, из села Осека в Любим, к уездному военкомату, прошел обоз окровавленных, порубленных, изуродованных тел — то были убитые и тяжелораненые советские активисты. На Осецкую волость совершил набег лютый лесной зверь, атаман банды «зеленых» Константин Озеров. Не раз сотрясала любимскую землю озеровская лихорадка. Люди выстаивали перед голодом, болезнями, разрухой, но как устоять перед бандой Озерова, как противостоять?.. Сотрудник милиции Львов первым заметил бандитов — оборотней с документами чекистов, первым дал сигнал тревоги. Да так и застыл с открытыми глазами. Распластав руки на кровавом снежном месиве, он будто кричал: «Отомстите!» Его огненный крик унес в своем сердце Михеев, когда вскоре ушел добровольцем в Красную Армию. В жарких боях с Колчаком стоял Михеев за свою землю, сметал с ее лика нечисть и мерзость, бывал в сложных переплетах и все время видел перед собой осецкую сечу, помнил о врагах — с черными душами, тайной местью в делах и помыслах.

— Степана замучили, Ванечку порубили… — продолжала повторять Матрена…

Отец Ивана, Степан Савин, погиб, сражаясь с бандами «зеленых». Месть, великая животная ненависть к новому строю гнала бандитов на преступление, террор, насилие. Так рассудил Михеев. И следователю Николаю Елизарову, прибывшему из Любима, предложил свою версию. Убийц вскоре нашли — зарубили Степана Савина родственники «зеленых». Прошел год, бандиты понесли наказание, а мстители не унимались. Поздно вечером Михеев возвращался в Закобякино, и при въезде в село из-за сарая черной тенью обрушился на него железный лом. Лошадь рванула, сани разворотило, удар пришелся мимо, Михеев уцелел.

И вновь: «Помоги, Егорыч!»

Он помогал. Трагическое подчас соседствовало с самыми что ни на есть бытовыми заботами.

«Кто дал право издеваться мужу над женой?» — заявление участковому уполномоченному тов. Михееву М. Г. Копия: редактору любимской газеты «Северный колхозник» тов. Мартынову Т. Заявление красной женделегатки Татьяны Кузьминичны Грибовой лежало в планшете Михеева.

«На глазах всех людей он орет ей: «Становись на колени и кланяйся мне в ноги!» Послушная, запуганная жена покорно выполнила варварское требование деспота-мужа и преподнесла ему три земных поклона. После этих поклонов Иванов снова начал избивать жену и бил до тех пор, пока жена перестала издавать звуки, чувствовать боль и страдания! Мы подошли, чтобы оттащить от изверга его жертву, а он покрыл нас бранью…»

Еще одно заявление.

«Шинкарки Пелевина и Скворцова открыто торгуют водкой. Помогает им член церковного совета Тимофеев. А председатель сельсовета Тихомиров шинкарей укрывает и им потворствует».

Опять Тихомиров, дался он им.

— Ты заходил бы ко мне почаще, Егорыч, — приглашал Тихомиров. — Катерина твоя за сорок километров сохнет, ты ведь, поди, по дому соскучился. А моя хозяйка угощать умеет. С деньгами у нас вот только загвоздка, не пойму, в чем дело. Ну, деньги дело наживное — сегодня нет, завтра будут.

Тихомиров работал по совместительству счетоводом в колхозе «Первое Мая». Председатель колхоза Федор Зайцев был им доволен. Однажды Тихомиров пришел к Михееву.

— Растрата у нас обозначилась, — и улыбнулся виновато. — Дело судебное. Как, погасишь эту лампаду?

Михеев насторожился. «Лампада» светила на три тысячи с лишним рублей. Приехали ревизоры. Окна в колхозной конторе мигали и по ночам. Считали — пересчитывали. Вроде все налаживалось — вкралась ошибка. Нашлись неучтенные денежные расписки.

Тихомиров работал азартно, успевал больше других. На совещаниях его ставили в пример. Хлебопоставки сдавали первыми. И Настя не появлялась у Михеева. Как-то в Любиме он встретил ее. Боты фетровые, новые, шаль пуховая. Овальный бежевый чемоданчик кладет в сани с трудом — покупки. Значит, семью устроила. Мальчишка сыт. Помог все-таки Тихомиров?..

Не раз приходилось Михееву бывать в Чернышове. Дом у Тихомирова большой, справный. Места для ночлега хватало. Не дом, а полная чаша, чувствовалась хозяйская рука, заботливый глаз.

Чаша… Когда обокрали церковь в Пречистом, Тихомиров выехал на место с участковым. Отправились в Пречистое сразу, как только мальчишка сообщил: нашел в кустах ризу, у ризы оторваны «камни» — срезаны драгоценные украшения. Там, в кустах, и подобрал Тихомиров чашу для причастия — тонко вызолоченную, украшенную гравировкой и чеканкой. По краю чаши вязью шла надпись: «Пиите от нея вси есть кровь моя изливаемая за вы за многи в оставление грехов», — прочитал Тихомиров и бережно охватил чашу ладонями. — Богатая вещь. Потеряли, сволочи… Да, в оставление грехов…