Сергей Соколов – Опергруппа, на выезд! (страница 10)
— Грехов, — усмехнулся Михеев. — Знаток! Ты лучше вокруг походи, нет ли еще чего, — и стал осматривать царапины у выломленного церковного засова, пытаясь определить форму отмычек.
— Охрану усилить надо, — твердо сказал Тихомиров. — Стариков ставим, а они спят. Скрутить их — плевое дело. Чувствую, дюжие молодцы работают. А в алтарях ценности неисчислимые. Народные ценности, на совести нашей они, не все еще понимают только.
Михеев молчал, и Тихомиров спросил строго: «Чего молчишь? Ловить надо преступников. Завтра же заставлю выделить надежных охранников, а стариков — на печку!.. Поехали ко мне, переночуешь. Отдохни, отоспись, лица на тебе нет».
В председательской избе, в Чернышове, спорили пьяные голоса. При свете керосинки Михеев узнал Ивана Рожкова из Еремейцева, известного на всю округу вора и хулигана, и кулацкого сына Цветкова. На столе — бутылки с самогоном, разносолы. Голоса басистые, злые: — Сатана! Участкового привел! — привалился к бревенчатой стене Рожков. — А ведь мне, председатель, еще пожить охота!
— Пьянствуете, дьяволы? — ругнулся Тихомиров. — А ну, выйдем в сенцы, поговорим.
— Тебя ведь и дожидались! — миролюбиво протянул Цветков, покорно уходя в сени. — Счастливо оставаться, милиция!..
Сколько раз слышал Михеев, что Тихомиров пьянствует с отпетыми, «вредными элементами», да никогда не приходилось их видеть вместе. Занервничал что-то Иван Алексеевич. О чем переговариваются там, в сенях? К Зайцеву дружков отсылает. И что общего нашли колхозные вожаки и сынки кулацкие? Почему Зайцев, председатель колхоза, так юлит перед своим счетоводом?
На столе, среди тарелок и стаканов, лежала небольшая ложка, вроде бы неприметная, но золотая — заметил Михеев — на крученом черенке. У них в доме таких отродясь не бывало. Но где он видел точно такую же? Вспомнил: лет шести, когда отболел корью, мать на избавление от новых недугов повела Мишутку в церковь, «вкушать» святые дары, тело и кровь Христово, хлеб и вино. Святой отец освобождал от грехов и болезней, обещал «вечное спасение», мать верила, что «святые дары» дадут сыну силу, ловкость, ум и хитрость. А он запомнил в руках священника ту самую ложечку — золотую, на крученой ножке, вот и все причащение.
…Когда на душе было тягостно, Михеев шел к своему верному другу — Александру Михайловичу Вавилову. Коммунист Вавилов возглавлял колхоз «8-е Марта» Закобякинского сельсовета, был знатоком сельских дел и человеком великой честности.
— Крикуны и выскочки, — говорил он, — в пустомелье лицо свое прячут. Они и нашим, и вашим служить могут.
У Михеева в «кусте», кроме Поддубновского, было еще четыре сельсовета, и он начинал сравнивать тех председателей с Тихомировым. У каждого из них были какие-то недостатки — от неопытности или неумения, но чтобы так стремились выхвалиться, любой ценой оказаться на виду, — этого не замечалось.
Вот Мария Ивановна Смирнова, акуловский председатель. Человек душевный, прямой, открытый. К ней люди идут и за советом, и за помощью. А Тихомиров чуть что — людей стращает: «К сроку не сдашь хлеб — отберем силой, не посеешь, как велено, — посажу…» А где слово доброе, партийное? Да и коммунист ли он? Не пробрался ли в партию, чтобы подрывать авторитет Советской власти, вредить изнутри? Такие ведь случаи бывают.
Всю долгую дорогу в Любим Михеев снова и снова сводил воедино все свои тревожные догадки. «После совещания сразу пойду к Буянову, расскажу», — решил он.
Совещание закончилось поздно. Михеев испытывал какую-то неловкость, когда вошел в кабинет начальника райотдела НКВД Буянова.
— Решил, значит, не по службе, а по душе? — приветливо спросил Буянов. — А-а, и по службе, и по душе!.. Ну что ж…
В кабинете Буянова было душно, июльские грозы не приносили освежающего ветерка, гнали новые и новые тучи.
— Доказательств у меня пока прямых нет, — закончил Михеев. — А чувствую безошибочно.
Он немного сбивался, Михеев, ему хотелось рассказать и про Настьку, про фетровые ее боты, про пуховую шаль, но он попросил Буянова об одном — навести справки, где служили Тихомиров и Зайцев в восемнадцатом — девятнадцатом годах, кому? Где принимали в партию, кто рекомендовал?..
И добавил, не удержался Михеев, про ложечку для причастия, которую увидал в доме Тихомирова.
— Ложечка? — переспросил Буянов. — Н-да, интересный эпизод…
Михеев подумал было, что Буянов посмеивается над ним, но вспомнил, что «интересный эпизод» — любимое буяновское выражение.
— Оговорить человека — легче легкого, — прищурился Буянов. — От искры может вспыхнуть большой пожар, а там заполыхает, разгорится, не погасишь. Боюсь я таких пожаров. Был у нас в деревне один дурачок, так он, глядя на пожар, всегда пел и приплясывал. Может, для врагов — первейшая надежда колхоз оголить, от активистов избавиться? И плясать на этом пожаре будут далеко не дураки!.. Ты бери чай, Михеев, не стесняйся… Разобраться в человеке непросто. Ведь и на тебя, Михаил Георгиевич, жаловались недавно. Гарцуешь, говорят, на лошади, как пан Закобякинский. Собаку завел черную, странную, будто бы для устрашения. А права нам превышать нельзя. Ну, а что зашел — спасибо. Дело, конечно, серьезное, решать его надобно не сплеча. Присмотримся, приглядимся, подумаем. Интуиция — вещь опасная.
Вечер Михеев провел в кругу семьи, редко выпадало ему бывать дома, здесь, в Любиме. Хлопотала Катерина, девочки Вера и Лида с рук не сходили, они любили забираться в седло к отцу-всаднику и тут все просили: «Покатай!» А он смеялся и повторял: «Завтра, завтра…» И Джек норовил шершавым языком лизнуть прямо в губы. Только в первом часу ночи Михеев лег спать, но уснуть не мог, донимали мысли, снова и снова вставал разговор с Буяновым.
В два часа ночи его поднял нарочный: «Звонили из Раслова. Ограблена церковь. Опять».
Поехали на место тотчас. Джек крутился в ногах и повизгивал, но Михеев оставил его дома: «Жалуются тут на тебя!» Выехали в Раслово втроем — Михеев, Леонид Румянцев и любимский оперуполномоченный Александр Андреев. Метод тот же, что и в Пречистом. Связан сторож, брошен в канаву. Отмычки — знакомый инструмент — кованы опытным кузнецом. Пустая церковь дохнула на них холодом. Никого. Похищены десятки серебряных сосудов, прекрасных ювелирных изделий, украшенных искусной чеканкой, гравировкой, сканью. Драгоценности с риз, окованные серебром оклады Евангелий, подсвечники. На паперти — груды медяков, воры вытащили железный сундук, разбили, увидели старинные медные монеты и расшвыряли в злобе — дешевка!.. Церковные книги в толстых кожаных переплетах разбросаны, страницы помяты, искали деньги между страниц.
На высокой телеге, говорили жители, грабители скрылись в сторону Любима. Румянцев с Андреевым поворотили лошадей на любимскую дорогу.
— Ну что ж, — сказал Михеев, — поеду на свой участок, в Закобякино. Там буду искать. Позвоню в случае чего.
Товарищи видели, как его догнал уполномоченный районного комитета заготовок Петр Иванович Зудин, и оба — верхами — Михеев и его попутчик медленно исчезли в предутреннем мареве моросящего дождя.
Жеребеночек взбрыкнул, обежал вокруг заколоченной церкви и стремглав полетел вслед за Майкой.
Через сутки в Закобякино пришла понурая и измученная Майка с жеребенком. С ней — неизвестная лошадь. Обе лошади — без седел, без седоков. Где же Михеев? Подняли людей. Прочесывали лес, поля, берега рек и речонок, правую сторону — к Пречистому, левую — к Борисовскому. Председатель Поддубновского сельсовета Иван Тихомиров создал отряд конников и лично руководил поисками пропавшего милиционера. В Закобякино выехал следователь Николай Васильевич Елизаров. В эти дни будто опрокинулось небо, дожди шли беспрестанно. Следов не было.
Дней через пять в другой сельсовет — Акуловский, пришла женщина из деревни Андрониково. Шла с мельницы тропкой, нашла плетеный шнур. Леонид Румянцев узнал — шнур от нагана Михеева. От его тульского, семизарядного. Район поиска сузился. У деревни Санино прошли болото, открылось поле, высокая стена ржи, дальше синел густой ельник. На изгороди, которая окружала рожь, Леонид приметил: одна жердь поломана. Поломана недавно. Пригляделся к траве, на которой еще не высохла роса, — тянется ряд помятых стебельков. На земле — следы подков. Подковы особые по всему району. Везде гвоздями подбивают, а милицейские подковы с винтами, покрепче. То был след михеевской лошади, шедшей уже без седока. В ельнике по деревьям густо висела белые клочья. Румянцев подошел ближе и увидел разбросанные, прибитые дождем обрывки документов.
Тут же фотографии. Михеев на коне, в седле, вместе с ним две девочки в беленьких платьицах — Вера и Лида. Вышитое Катериной полотенце. Бутылки из-под водки и ликера, огрызки селедки, окурки. Дальше, в густой траве, тщательно укрытые от глаз седла. И рядом, упираясь плечами друг в друга, лежали убитые Михеев и Зудин. Скрученные веревками-канатами намертво, они, казалось, все еще пытались разорвать страшные путы. На окровавленных руках, на лице, на шее, на гимнастерке Михеева — следы ножевых и пулевых ран.
…В почетном карауле стояли участники революции и гражданской войны, партийные и советские активисты. В городской клуб Любима проститься с жертвами бандитского нападения сплошной чередой шли и шли люди. Траурная процессия с красными знаменами протянулась по берегу реки Учи. Над открытой могилой товарищи клялись усилить бдительность. От жителей Закобякинского «куста» выступил председатель Поддубновского сельсовета Тихомиров, требуя жестоко покарать тех, кто вырвал из жизни беззаветных и преданных борцов Советской власти.