Сергей Ситарис – Записки трейдера. Мальдивы (страница 2)

Похожий психологический момент хорошо известен и в биржевой торговле, когда весь позитив отыгрывается заранее: рост котировок на ожидании какого-либо события и фиксация прибыли по факту его наступления.

– Смотри! – толкнула меня Наташа. – Кудрявый из «Стэндапа».

Я посмотрел в сторону, куда она показывала и увидел, неподалёку от нас, тощего молодого парня с узким смуглым лицом, носом с небольшой горбинкой, печальными еврейскими глазами и головой, напоминающей цветущий одуванчик, в ту пору, когда он уже превратился в белоснежный шар. Только его торчащие во все стороны кудрявые волосы были не белого, а смоляного цвета. Он сидел сразу в двух местах: в кресле, рядом со своей подругой и в смартфоне, лениво с ней переговариваясь и, одновременно, просматривая что-то в гаджете.

– Он классный, – тихо сказала Наташа, не отрывая глаз от пары. – Мне нравится его юмор. Он тонкий, без мата и пошлости. Я все его выступления видела на ТНТ.

Ещё минут пять, Наташа, как медсестра-садист, ставила мне уколы ревности в мои самые болезненные и уязвимые части тела, нахваливая при мне совершенно постороннего мужчину, в то время, как я сидел рядом и не только не умер, но каждой из своих 30 триллионов клеток молодого организма жаждал её любви и внимания Мне уже давно хотелось пнуть этого шутника, но настроение моей спутницы явно начало улучшаться, впервые с начала нашего путешествия она сломила, наконец, «печать молчанья на устах своих» и разговорилась. Я старательно поддерживал общение на интересующую её тему, лицемерно вставляя, в образующиеся паузы её монолога, свои перлы: «О, да!», «Он крут!», «Второго такого нет!».

Я не фанат «Стэндапа», специально никогда эту передачу не смотрел, но мельком видел как-то пару выступлений её кумира, которые запомнились только из-за его броской внешности. Имя его я узнал только сейчас, со слов Наташи.

– Я думаю, он обладает аффилативным типом юмора, – выдал я, когда Наташа умолкла. – Тебе не кажется?

– Каким? – Наташа даже перестала уже пялиться на Кудрявого и повернулась ко мне. Хотя бы на минутку мне удалось сбить её прицел. – Я не поняла. Фиктивным?

– Аффилативным, – поправил я. – Пожалуй, это самый лучший тип юмора, с английского переводится, как «партнёрский».

– И что это значит?

– Ну, такой юмор создает атмосферу товарищества, – пояснил я. – Присутствующие словно приобщаются к диалогу. Этот стиль ещё называют связывающим, а использующие его люди воспринимаются как тёплые, добрые, "свои в доску". Они хорошо снимают напряжение в неудобных ситуациях и способны посмеяться над своими ошибками.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросила она. – Про виды юмора? Я, например, из его разновидностей знаю только чёрный и детский.

– Просто ещё в школе мне пришлось столкнуться с агрессивным стилем юмора. Тогда я и заинтересовался этой темой. До этого я думал, что юмор бывает только добрый.

– Расскажи, – попросила Наташа.

– Хорошо, – я был рад, что завладел её вниманием, да и делать было всё равно нечего. – Я уже рассказывал тебе раньше, что вырос в семье военного, а сама специфика воинской службы включает в себя мощную мотивацию к частой перемене мест. Каждое новое назначение для военного – это ступенька к более высокому уровню жизни: должность с повышением в звании или с его перспективой, лучшие условия службы, географическое место проживания, жилищные условия, зарплата… Мы часто переезжали с места на место и, кстати, может быть оттуда, из детства, у меня страсть к путешествиям. Я поменял семь школ, пока получил среднее образование. Из них были даже две экзотических – туркменская и деревенская. В них я учился совсем по чуть-чуть, только последний месяц четвёртой четверти. В обоих случаях отпуск у отца выпал на конец весны и первый раз мы поехали к его родственникам в Туркмению, а второй к бабушке по маминой линии в Краснодарский край, в довольно отдалённую станицу Чепегинскую. Первая поездка мне запомнилась дикой жарой. Особенно, если учесть, что отец служил в то время в Магадане, где в конце мая в тени домов и местах, куда мало проникает солнце, ещё встречаются островки подтаявшего грязного снега, а в начале сентября на верхушках сопок он уже не тает и белые его шапки хорошо видны из любой части города. В Туркмении же свежеуложенный асфальт во дворе дома нашей родни днём из-за жары застывал очень медленно, чем и пользовались местные пацаны, увековечивая на нём, после ухода рабочих, сомнительной культурной ценности надписи и отпечатки своих следов. Большую часть дня, пытаясь остудиться, мы проводили у арыка, купаясь в неимоверно грязной, цвета глины, воде и валяясь на раскалённом, изрытом повсюду коническими воронками-ловушками муравьиного льва, песке.

Моя тётка жила в обычной стандартной пятиэтажке, единственной местной особенностью которой было наличие больших открытых балконов, площадью квадратов на восемь, с выходом на них из кухни.

Их квартира была на первом этаже, балкон утопал в зарослях винограда и вечером, когда чуть спадала жара, здесь, на свежем воздухе, за столом, любила собираться вся большая семья. Традиционным праздничным блюдом были манты – тётка их готовила по какому-то своему секретному рецепту. Большой электрический самовар с чаем и экзотическое, для нас северян, варенье из лепестков роз вообще никогда со стола не убирались, потому что из-за духоты всё время хотелось пить.

Спальных мест не хватало и нам, детям, стелили на полу. Кондиционеров тогда не было, дышать было нечем из-за страшной духоты я плохо спал, ползая ночью во сне в поисках прохлады и, просыпаясь поутру на голом полу в самых неожиданных местах – то под столом, то посреди комнаты. Почки даже моего молодого организма не справлялись с объёмами потребляемой жидкости, за ночь лицо отекало и утром, заплывшими узкими глазами, я становился похож на местного бая, а к вечеру опять на европейца.

Школа запомнилась обилием солнца в классах и пёстрым многонациональным составом – кто только там не учился: русские, евреи, туркмены, татары, азербайджанцы… Бросилось в глаза отсутствие очкариков в классе, где я доучивался, в то время как в пасмурном Магадане, видимо из-за хронического дефицита витаминов и освещённости, их было процентов тридцать. То, что я был из Магадана, известного своей славой бандитского города, заставило местных пацанов относиться ко мне с уважением. Правда, Коля Кайсаров, симпатичный паренёк из нашего класса, рассказал, когда мы стояли с ним и ещё двумя пацанами на перемене, что они тоже не лыком шиты и недавно у них в городе прирезали троих, а двое ушли дворами.

Шоком для меня стала новость о том, что мне предстоит сдавать экзамен по туркменскому языку. В то время он был обязателен, начиная с седьмого или восьмого класса. Слава богу, а точнее, слава аллаху, поскольку тогда я находился в среднеазиатской республике, на подведомственной ему территории, руководство школы не стало издеваться надо мной и зачло мне экзамен даже без моей явки. Похоже всё же не зря, потому что много лет прошло с той поры, а я до сих пор могу выдать пару фраз на туркменском языке и помню с десяток-другой слов.

Станичная же школа отличалась уровнем бытового сервиса, а точнее – полным отсутствием каких бы то ни было удобств и качеством преподавания, явно не заточенным на поступление в Гарвард. Умывались и мыли руки мы на улице, где к доскам под навесом был прибит целый ряд алюминиевых рукомойников, а на занятиях по алгебре измеряли и затем вычисляли площадь футбольного поля. На географии я получил «отлично» за то, что показал на карте маршрут своего путешествия. Расстояние от Магадана до Москвы, затем Краснодар и ещё почти 100 километров до нашей станицы повергло пожилую учительницу в благоговейный трепет, будто я прилетел не с Крайнего Севера, а из самой отдалённой галактики, которую только смог увидеть космический телескоп Хаббл.

За партой я сидел с Колей Голубицким, шустрым, дочерна загоревшим, черноглазым пареньком, сильно смахивающим на гречонка. Он и минуты не мог усидеть спокойно, всё время ёрзал, крутился и живо интересовался всем происходящим в классе, кроме уроков. Постоянно делал ошибки по математике и русскому языку, но ничуть не переживал по этому поводу. Когда я указывал ему на них и предлагал исправить, то всегда получал один и тот же ответ:

– Учителя не заметят.

Он считал, что исправления только привлекут больше внимания к себе и снизят оценку за неряшливость.

Его, устремлённый на меня, чистый и наивный, как у котёнка, взгляд выражал искреннее непонимание, как может учитель заметить каких-то 10-20 ошибок на полностью исписанной тетрадной странице.

С таким же явлением, только наоборот, мы часто сталкиваемся в биржевой торговле. Начинающий инвестор искренне верит, что он заметил недооценённую акцию или облигацию, а представители инвестиционных компаний, вооружённые самыми современными программно-аппаратными средствами анализа, имеющие доступ к платным дорогостоящим информационным ресурсам и целый штат аналитиков, просмотрели.

Коля Голубицкий считал себя умнее учителей, а некоторые инвесторы считают себя умнее рынка. На самом деле рынок учитывает всё и если цена кажется низкой, то для этого есть все основания.