Сергей Шокарев – Катастрофа Московского царства (страница 67)
Ратникам нижегородского ополчения пришлось тяжело. По словам «Нового летописца», на улицах они не могли сражаться в конном строю и спешились. В бою русские «едва за руки не брались между собой». Одновременно с напором со стороны Ходкевича в тыл ополчению ударили солдаты кремлевского гарнизона, выступившие на вылазку. Ослабевшие от голода, они, однако, еще могли атаковать. Неожиданно на помощь ополченцам устремились из‐за реки конные сотни, ранее посланные Пожарским к Трубецкому. Вслед за ними переправились через реку и вступили в бой казачьи атаманы Филат Межаков, Афанасий Коломна, Дружина Романов и Марк Козлов со своими отрядами. Внезапный удар свежих сил во фланг ошеломил нападавших. Ходкевич отступил к Поклонной горе. Обе стороны понесли большие потери.
Ночью гетману удалось оказать помощь соотечественникам. Русский изменник Григорий Орлов провел 600 гайдуков[49] и «поставил» их у церкви Георгия в Ендове (на севере Замоскворечья, напротив Кремля), а сам прошел в «город», то есть в Кремль. Прорыв Орлова стал подготовкой к новой атаке со стороны Замоскворечья. Там у русских не было укрепленных позиций, поскольку стены Земляного города были разрушены еще во время мартовских боев 1611 года. Гетман выдвинулся к Донскому монастырю и сосредоточил все свои силы против «таборов» Трубецкого.
В помощь Трубецкому князь Дмитрий Пожарский отправил полки под командованием князей Лопаты Пожарского и Туренина. Они встали вдоль рва, по линии бывшего Земляного города. Там же расположились стрельцы и часть казаков. Острог князя Д. М. Пожарского находился на левом берегу Москвы-реки, у церкви Ильи Обыденного, неподалеку от Остоженки, в Земляном городе. Сам воевода переправился через реку и разместился со значительными силами в Замоскворечье. Трубецкой стоял у Лужников. Рядом с церковью Климента Папы Римского на Пятницкой в Замоскворечье был поставлен казацкий острожек.
Утром 24 августа гетман начал наступление. Мощным ударом польско-литовское воинство сбило русские полки с линии рвов Земляного города. Под натиском неприятеля не устоял и Пожарский: он был вынужден отступить со своими полками за реку. В этом бою князь был ранен пулей в руку. Был вытеснен за реку к своим «таборам» и Трубецкой. Русские пехотинцы залегли по «ямам и кропивам». Воины Ходкевича вступили в Замоскворечье, укрепились у церкви Святой Екатерины на Ордынке и захватили Климентовский острожек. Гетман, считая свою победу решенной, двинул к Кремлю обозы с продовольствием. Полковник Иосиф Будило (Будзилло), сидевший в ту пору в Кремле, вспоминал:
После этого трудного дела гетман рад бы был птицей перелететь в крепость с продовольствием, но так как ему мешали поделанные русскими частые рвы, ямы и печи, то наши войска стали отдыхать, приказав купцам ровнять рвы.
В это время в бой вновь вступили казаки. Они встретили обоз огнем из пищалей, а затем вернули себе Климентовский острожек. Победоносное шествие в Кремль остановилось, но ситуация оставалась критической.
Свидетель и участник событий Авраамий Палицын сообщает, что казаки, заняв Климентовский острожек, вскоре оставили его. В обиде на дворян, не оказавших им помощи, они вновь отказались сражаться. Служилые люди были в «великом ужасе» и безуспешно просили казаков не оставлять поля боя. Тогда по просьбе Пожарского к казакам отправился Авраамий Палицын. Часть казаков он застал у Климентовского острожка, других – у переправы через Москву-реку, третьих – в «таборах». Казаки пьянствовали и играли в зернь, не обращая ни на что внимания. Троицкий келарь воздействовал на казаков не только пламенной проповедью. По сообщению «Нового летописца», Палицын посулил им монастырскую казну.
Есть сведения, что агитировали казаков также архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий и Кузьма Минин. Согласно «Повести о победах Московского государства», «выборный человек» обратился к казакам с гневным укором: «Вы праздны стояще, кую честь себе обрящете <…> Помощь учинити не хощете и вражде-злобе работаете?»
Вняв призывам, казаки с криком: «Сергиев! Сергиев!» – переправились через реку и вступили в бой. В церквях зазвонили в колокола. Клементовский острожек был вновь отбит у поляков. Пошли в атаку и дворянские полки. Решающим моментом в наступлении стала вылазка, которую возглавил Минин. Взяв три дворянские сотни и роту поляка П. Хмелевского, воевавшего на стороне ополчения, он напал на гетманские отряды, караулившие брод у Крымского двора, и обратил их в бегство. Поляки бежали, преследуемые Мининым, вплоть до своего стана, увлекая за собой и другие части. Замешательство противника стало сигналом к общему наступлению. Пехота вылезла из «ям» и напала на вражеские укрепления на рву Земляного города. Пожарский выступил со стороны «государевых садов», Трубецкой – со стороны Лужников. По словам Авраамия Палицына, казаки нападали на них «ови убо боси, инии же нази, токмо оружие имуще в руках и побивающе их немилостиво». Гетман лишился значительной части войска, а также 400 возов с продовольствием и отступил. Сил для новых атак у Ходкевича уже не было. Он передал польско-литовскому гарнизону просьбу потерпеть еще две недели и удалился (28 августа).
Казалось бы, обессиленный польско-литовский гарнизон представлял собой легкую добычу. Однако рознь в русском стане не прекращалась. Более того, в войске начались новые нестроения. 5 сентября в полки к князю Трубецкому приехали братья Иван и Василий Петровичи Шереметевы. Старший из них уже проявил себя как враг нижегородского ополчения. Теперь же они, объединившись со «старыми заводчиками всякого зла», тушинцами князем Г. П. Шаховским, И. В. Глазуном Плещеевым и князем И. Засекиным, начали подговаривать казаков на бунт. «И по Иванову наученью Шереметева, атаманы и казаки учинили в полках и по дорогам грабежи и убивства великие». Шереметев также подговаривал казаков убить князя Пожарского, ограбить ратных людей и идти воевать Ярославль, Вологду и иные города. Об этом сообщала грамота нижегородского ополчения на Вологду, к архиепископу Сильвестру и воеводам князю И. И. Одоевскому и князю Г. Б. Долгорукову, призывая их «жить с великим опасением». Даже если в грамоте содержались какие-то преувеличения, ясно одно: вражда между двумя ополчениями продолжалась.
Компромисс был достигнут в конце сентября. В 20‐х числах были написаны отдельные грамоты двух князей Дмитриев – Пожарского и Трубецкого, – а 2 октября датирована их общая грамота, причем имя князя Трубецкого стоит на первом месте. В другой грамоте два князя сообщали на Белоозеро, что «по приговору всех чинов людей» они «стали в единачестве и укрепились», что будут совместно с «выборным человеком» Кузьмой Мининым «доступать» Московского государства. Были созданы единые органы управления («розряд и всякие приказы»), которые разместились на Трубе (ныне Трубная площадь).
Объединенные силы двух ополчений вели приступы и бомбардировали Китай-город и Кремль из Замоскворечья, с Пушечного двора, с Кулишек и с Дмитровки. На случай новой попытки прорыва было укреплено Замоскворечье: прорыт ров, поставлены плетни и выставлены караулы. Вероятно, во время обороны Кремля была использована и испорчена уникальная стоствольная пушка, отлитая мастером Андреем Чоховым в 1587 году. Об этом уникуме писал С. Маскевич:
Там, между прочим, я видел одно орудие, которое заряжается сотнею пуль и столько же дает выстрелов; оно так высоко, что мне будет по плечо, а пули его с гусиные яйца. Стоит против ворот, ведущих к Живому мосту.
А в 1640 году во время «досмотра» литейщик А. Якимов «со товарищи» установили, что «в московское разоренье у тое же пищали засорилось каменьем и грязью и ядрами закачено 25 зарядов и тем де зарядом помочь они не умеют». Ранее у пушки «залилось» 35 сердечников. Во время боев с ополчением были испорчены еще 25 стволов, и в результате к 1640 году работали всего 40.
В Смутное время было немало осад, но, пожалуй, московская затмевает остальные своими ужасами. Еще до прихода нижегородского ополчения к Москве у осажденных началась цинга. Последнюю партию продовольствия (несколько возов зерна) удалось доставить 15 (25) июля. Правда, как замечает Маскевич, каждому «только по шапке досталось». В сентябре положение гарнизона стало отчаянным. По иронии судьбы, оккупанты, захватившие огромные богатства, мучительно страдали от голода.
Поляки сообщали королю об ужасах голода: отцы едят детей, поручик Трушковский съел двух сыновей, гайдук съел сына, другой – мать. Осажденные судились за тела мертвых родственников, претендуя на то, чтобы их съесть; ротмистр, назначенный судьей, убежал с судилища, боясь, как бы его самого не съели. «Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей» (дневник Будило (Будзилло)).
Невольный страдалец архиепископ Арсений Елассонский изнемогал и боялся «сделаться пищею воинов». По его воспоминаниям, «многие умирали каждый день от голода, и ели все скверное и нечистое и дикорастущие травы; выкапывали из могил тела мертвых и ели. Один сильный поедал другого».
Еще страшнее описания из дневника киевского купца Богдана (Божки) Балыки: