Сергей Шокарев – Катастрофа Московского царства (страница 55)
Первоначально воинство гетмана Жолкевского стояло за пределами Москвы, на Хорошевских лугах и Ходынском поле. Гетману удалось добиться важных результатов дипломатическим путем. Сапега обещал ему отступить от самозванца, если наемники получат «заслуженное». Лжедмитрий II понял, что его в очередной раз обманывают, и бежал обратно в Калугу. Для окончательного разгрома самозванца московские государственные люди планировали совместный поход с королевским войском на Калугу. В связи с этим Боярская дума приняла роковое решение впустить польско-литовское воинство в Москву (в начале октября 1610 года), что существенно изменило расклад сил. Вторым важным фактором стал отъезд Жолкевского из Москвы и выдвижение на первое место командующего гарнизоном А. Госевского, придерживавшегося жесткой позиции короля.
Преодоление хаоса
Диктатура
События следующего исторического этапа Смуты емко охарактеризовал С. Ф. Платонов:
Обсудив дело и убедив патриарха допустить «литву» в столицу, бояре открыли Жолкевскому ворота Кремля. Последствия такой оплошности не замедлили сказаться. Не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали сделать себе опору и орудие. В Москве водворилась военная диктатура польских вождей, под тисками которой бояре, по их словам, «в то время все живы не были».
Какова была численность польско-литовского гарнизона, обеспечившего «военную диктатуру»?
Согласно подсчетам польского историка Томаша Бохуна, в Московском Кремле, Китай-городе и Белом городе, а также в Новодевичьем монастыре были размещены «от 5675 до 6583 солдат гусарских и панцирных хоругвей, а также 800 пехотинцев иноземного строя и 400 гайдуков». Итого примерно от 6,9 до 7,8 тысячи воинов, при которых состояли семьи, слуги, торговцы, шлюхи и иные гражданские лица, увеличивавшие общее число гостей столицы до 17–20 тысяч. На все воинство приходилось примерно 4,2 тысячи лошадей. Как видим, в сравнении с русской дворянской армией это число было не очень значительным, однако польско-литовское воинство обладало боевым духом, профессионализмом и сплоченностью. Общее командование осуществлял видный военачальник и дипломат, сторонник интервенции Речи Посполитой в Московское государство, староста Велижский и референдарий[40] Великого княжества Литовского Александр Корвин Госевский (Гонсевский). Как староста пограничного Велижа и посланник в Москве при Лжедмитрии I он был хорошо знаком с русскими делами.
Еще 11 сентября, до вступления войска Жолкевского в Москву, под Смоленск было направлено представительное «великое посольство», которое должно было обсудить окончательные условия воцарения королевича. Состав миссии представлял разные общественные группы, члены которых участвовали в решении вопроса о престоле. Во главе посольства находились боярин князь В. В. Голицын, окольничий князь Д. И. Мезецкий, думный дворянин В. Б. Сукин, думный дьяк Т. И. Луговской и дьяк С. Васильев. 42 дворянина представляли 32 русских города и новгородские пятины. В основном это были дети боярские из западных и юго-западных уездов, которые отступили к Москве после Клушинской битвы, лишь немногие были из Замосковья или южных уездов (например, З. П. Ляпунов). Послов сопровождала вооруженная свита из почти тысячи человек, в основном смоленских дворян. Русское духовенство представляли митрополит Филарет Романов и другие лица, в том числе келарь Авраамий Палицын.
Обращает на себя внимание, что под Смоленском оказались одни из самых влиятельных политических деятелей московского общества – князь Василий Голицын и Филарет. Возможно, их удаление из Москвы было не случайным. Лишившись Голицына и Филарета, Боярская дума во главе с бесхарактерным Мстиславским должна была стать послушнее.
Послы имели «наказ» от патриарха Гермогена и «всех чинов Московского государства». Его основные пункты: во-первых, крещение королевича в православие. Во-вторых, никаких костелов в Москве. И наконец, отказ королю в требованиях компенсации за предпринятый им военный поход на Смоленск. Эти требования натолкнулись на жесткую позицию Сигизмунда III. Ярый приверженец католицизма, король был невысокого мнения о православии и русских. В одном из писем к Жолкевскому он утверждал, что русские – это
такой народ, которому [уже] из‐за его религии опасно доверять, грубых обычаев и твердого сердца, у которого жестокость заменяет право, а несвобода стала его природой, где грубые обычаи, а жизнь полна разврата.
Сигизмунд не собирался отпускать 15-летнего сына в Россию (королевич так и оставался в Вильно): он намеревался сам занять русский престол. Решительно невозможным, с его точки зрения, было крещение Владислава в православие. В королевском стане смотрели на послов, как на холопов, пришедших с челобитьем, а не как на полноправных представителей русского общества. Эту позицию выразил подканцлер коронный Ф. Крыйский:
Государя у этого народа нет, он не является свободным, воспитан под властью тиранов. Так о чем же вести переговоры?
Если о Московском государстве и столице, то они уже у нас в руках, если о государе, то должны того принять, кого им дадут, и терпеть то, что прикажет победитель.
Переговоры зашли в тупик уже на стартовых позициях. Король требовал, чтобы послы заставили Смоленск сдаться, но те отказались. Не послушали они и наказов Боярской думы, подчинившейся Госевскому. Князь Голицын от имени всего посольства отвечал: «Отпущали нас патриарх и бояре и все люди Московского государства». Бояре не имеют права «без ведома всее земли» отдавать королю Смоленск, а послы их слушать, чтобы не остаться «от патриарха в проклятии, а от всей земли в омерзении».
После долгих месяцев жизни в королевском стане под Смоленском «великих послов» арестовали и отправили в Речь Посполитую (12 апреля 1611 года). Филарет и Голицын были заключены в замок Мариенбург в Мальборке, где князь Василий Васильевич в 1619 году скончался. В плену оказались также князь Д. И. Мезецкий и думный дьяк Т. И. Луговской. Однако не все члены посольства проявили стойкость. Думный дворянин В. Б. Сукин, дьяк С. Васильев, келарь Авраамий Палицын и некоторые другие согласились служить королю и были отпущены в Москву содействовать его планам.
Тем временем в столице установилось послушное Сигизмунду III правительство. Этот процесс происходил независимо от Боярской думы и вопреки ее желаниям. Еще Жолкевскому удалось добиться того, что главой Стрелецкого приказа стал А. Госевский, который таким образом объединил в своих руках командование польско-литовским и московским гарнизонами. Высокие посты в управлении заняли бывшие тушинцы, готовые принять короля вместо королевича. Главой этой «партии» был М. Г. Салтыков. В нее также входили И. М. Салтыков (сын боярина), И. Н. Салтыков, князь Ю. Д. Хворостинин, князь В. М. Рубец Мосальский, князь Ф. Ф. Мещерский, Н. Д. Вельяминов, М. А. Молчанов, Т. В. Грязной, Л. А. Плещеев, И. Н. и Г. Н. Ржевские, дьяки И. Т. Грамотин, Ф. А. Андронов, И. И. Чичерин, О. Витовтов и другие. Все они занимали места в Боярской думе и приказах Тушинского вора, были известны как ярые сторонники и воеводы самозванца, а некоторые являлись участниками сомнительных авантюр.
Бывшие тушинцы получили щедрые пожалования от короля, незаконно распоряжавшегося русскими землями. Старшему Салтыкову досталась Чаронда с округой (бывшая вотчина Д. И. Годунова, а затем князя Скопина), его сыну Ивану – Вага (Шенкурск), которой владели сначала Борис Годунов, а затем князь Д. И. Шуйский. Получили богатые вотчины и другие сторонники короля.
Сохранился проект назначения ставленников Сигизмунда в московские приказы. Посольский должен был возглавить Грамотин, Пушкарский – Хворостинин, Ямской – Вельяминов, Монастырский – Молчанов, Поместный – Витовтов и т. д. Таким образом, планировалось, что все управление перейдет к бывшим тушинцам, а ныне – слугам короля. Эти назначения с теми или иными изменениями были реализованы. Так, И. Т. Грамотин возглавил Поместный, а не Посольский приказ. Дворецким стал любимец первого самозванца князь В. М. Рубец Мосальский.
На одно из первых мест выдвинулся Федор Иванович Андронов, выходец из провинциального Погорелого городища и едва ли не сын торговца лаптями. Несоответствие его высокого положения и незнатного происхождения шокировало даже М. Г. Салтыкова, называвшего Андронова «торговым детиной». Еще при Годунове Андронов разбогател и вошел в Гостиную сотню. В тушинском правительстве он возглавлял главное налоговое ведомство – Приказ Большого прихода. 7 ноября 1610 года Ф. А. Андронов был назначен «товарищем» главы Казенного двора В. П. Головина, но играл главную роль в управлении финансами, подчиняясь Госевскому, а не боярам. Приятель Андронова дьяк Степан Соловецкий (также бывший «торговый мужик») получил чин думного дьяка, место в правительстве и земли от короля. Впоследствии нашествие «худородных дельцов» в московскую администрацию усилилось. Временщики получали чины и должности, заявляя о верности королю и подлаживаясь к придворным: «Кто даст Льву Сапеге пару соболей, тот дьяк думный, а кто 40, тот боярин и окольничий».
Тушинцы и разного рода проходимцы, захватившие высшие посты, отодвинули от власти «седмочисленных бояр» и подчинялись Госевскому. Тот носил титул «старосты московского» (фактически наместника), занимал бывший кремлевский двор Бориса Годунова и принимал дьяков с докладами. Резиденцию Госевского называли «верх» – традиционным наименованием царского дворца. Эти перемены были прямым нарушением договора, однако боярам оставалось лишь роптать, их никто не слушал. Михаил Салтыков жаловался на Госевского королю: «Меня безчестит и дел делати не дает; переимает всякие дела, по их приговору, на себя, не розсудя московского обычея».