Сергей Шкребка – Халява приди (страница 2)

Но думаю: что за парень упал с неба? Зачем он здесь? И почему Вера Альбертовна, которая никогда ни о чём не просит, позвонила мне, а не отправила команду перехвата из реала?

Ответов нет. Но скоро они появятся.

Бассейн принесёт их на хвосте.

Подошла к краю пирса, вдохнула солёный воздух и подумала о том, что три месяца покоя, возможно, были слишком хороши, чтобы длиться вечно.

Когда Саныч проснется, узнает новости, то первым делом спросит не «что случилось», а «кому нужна помощь».

За это я его полюбила. И таким он останется, что бы ни ждало нас впереди.

Глава 1.

Халява приходит не одна.

Пашка лежал на спине и смотрел в небо уже минут пять, а может, и все десять. Время как-то странно текло и он никак не мог поймать ритм.

Огромное, чужое, слишком правильное небо. Ни одного самолётного следа, звёзды расставлены аккуратно, будто их кто-то смонтировал по клеточкам. Или по формулам.

Голова была тяжёлой словно внутри черепа кто-то уложил кирпич и теперь ждал, когда он проснётся окончательно, чтобы спросить: «Ну что, удобно?»

Он помнил, как ложился. Скрипучий пол в комнате, матрас-черепашка, запах носков соседа Кольки и тоска перед экзаменом, от которой хотелось выть. Подошёл к окну, крикнул.

А потом, раз и вот он уже здесь. Не пойми где. Под чужим небом.

Пашка медленно приподнял голову и осмотрелся.

Настоящий пляж, с белым песком и пальмами, морем справа, которое лениво накатывало на берег. Вдалеке виднелся пирс и какие-то постройки, дачи или домики. Всё выглядело, будто сошло с открытки «Крым. Мисхор», только вот Мисхор здесь был явно ни при чём.

Пашка знал, в Крыму, звезды не такие как здесь.

– Это не Крым, – сказал Пашка вслух.

Присел. С джинсов и кофты, с которой он несмотря на выцветшую надпись «Я люблю МатАн», не расставался уже года два, посыпался песок. МатАн он не то чтобы ненавидел, просто был уверен, что в жизни пригодится совсем другое. Умение считать деньги, например. Или находить общий язык с нужными людьми. А интегралы… ну, интегралы пусть учат те, кому в аспирантуру.

Пашка потёр лицо руками, пытаясь собрать мысли в кучу. Воспоминания о вчерашнем дне навалились хаотично, как куски разорванной фотографии.

С утра он собирался готовиться к экзамену. Но день выдался тёплым, солнечным, и вместо учебников он купил три бутылки пива и сел в парке у института. Потом вспомнил, что в кинотеатре на окраине идёт японский фильм, «Легенда о динозавре», или что-то вроде того. Какая разница какое название всё равно: в кинотеатре прохладно и темно, он продрых почти весь сеанс на третьем ряду под рёв доисторических ящеров, крушивших Токио.

Вечером дискотека в студенческом клубе. Он приставал к девчонкам с филфака, шутил, танцевал, пил портвейн, который купил на углу у фарцовщиков по знакомству, и в итоге никого из девчат не «снял». Ну и чёрт с ними. Денег на них всё равно жалко.

Весь день он гулял на свои, а наличка у него водилась. Курсовые для второкурсников писал за трёху, за подготовку к вступительным с абитуриентов брал по червонцу. Но сегодня он тратил стипендию, сорок рублей, которые накануне выдала казначей группы Светлана Казакова.

Пашка поморщился. Он был в неё влюблён. Тайно, как умеют только студенты: вздыхал на лекциях, писал дурацкие стихи в тетрадку, которые потом вырывал и выкидывал. Но виду, конечно, не подавал. С какой стати? Отличница, комсорг, вся в делах, в правильной, светлой жизни. А он… он Пашка раздолбай в фудболке «Я люблю МатАн» которую носит как шутку, хотя никто не смеётся. Курсовые пишет на заказ, а сам на пары ходит раз через раз.

Она выдала ему стипендию вчера в коридоре. Строго, официально, даже не улыбнулась. «Распишись, Землянов». Он расписался, забрал деньги и весь вечер думал, надо было сказать что-то умное, смешное, чтобы она на него посмотрела иначе. Но ничего не сказал. Как всегда.

А теперь он лежал на чужом пляже под фиолетовым небом и думал, что, наверное, это какая-то дурацкая кара. За гордость.

Профессор Золотов, мужик ещё не старый, крепкий, наверное, мог бы и штангу поднимать, если б не профессорское звание. А ещё дурацкие очки, с сильными линзами, которые делали его глаза огромными и немного пугающими. Как у насекомого. Смотрит и кажется, что видит тебя насквозь, все твои прогулы и дурацкие шутки.

В начале семестра Пашка пришёл на первую лекцию. Золотов вещал про фундаментальность знаний и строгий отбор. Пашка тогда был в настроении доказывать, что он умнее всех. Профессор спросил про пределы. Пашка ответил. С вызовом и усмешкой.

Профессор посмотрел на него поверх очков.

– Молодой человек, вы, кажется, считаете себя умнее всех. Выйдите вон. Когда поймёте, что в моей аудитории не место хамству, тогда и вернётесь.

Пашка вышел. И не вернулся. Подойти и извиниться, да перед кем угодно, только не перед этим важным профессором в очках, который смотрел на студентов как на пустое место.

Так и тянулось. Пашка ходил на пары к другим преподавателям, сдавал всё что необходимо, решал задачи, но к Золотову ни ногой. А теперь, экзамен. Профессор, который его не забыл. И если верить старшекурсникам, очень злопамятен.

А ещё недавний разговор в коридоре. Золотов поймал его буквально за руку, как нашкодившего школьника.

– Молодой человек, я ни разу не видел вас на своих занятиях. Предположу, что экзамен вам сдать будет проблематично.

Мат анализ Пашка знал и мог сдать на отлично. Но сдавать экзамен предстояло человеку, который выгнал его с первой лекции и полгода не видел на занятиях… это был не вопрос знаний. Это был вопрос принципа.

А принцип у Золотова, был один: не ходил на пары, значит приходи на пересдачу, а я завалю Три пересдачи и отчисление.

Мысленно уже простился с институтом.

Веченом в комнате лежал, смотрел в потолок и думал: может, ну его? На всё плюнуть и уйти? Бабушка в частном секторе всегда говорила: «Пашенька, приходи, я тебя прокормлю». У неё дом, участок, в огороде всё своё. Можно устроиться грузчиком, или в кооператив какой. Сейчас, при перестройке, кооперативы растут как грибы. Не пропадёт. А то и своё дело откроет.

Валялся и вспоминал лицо Светы. Не то чтобы он хотел перед ней выслужиться. Просто представил, она узнает: Землянова отчислили…. Перед ней было особенно стыдно.

Встал, подошёл к окну, распахнул. В лицо ударил свежий воздух летнего вечера. Где-то вдалеке играла музыка. Из магнитофона разносились звуки «Алисы» и «Наутилуса». Кинчев, Бутусов, их песни Пашка знал наизусть, как и тысячи других студентов по всей стране. Пластинок было не достать, но кассеты ходили по рукам, и в общаге своя коллекция имелась.

Он оторвался от подоконника, откинул голову назад и посмотрел вверх.

Небо чистое, тёмно-синее, такое бывает вдали от города, когда нет засветки от фонарей и промышленных труб. Пашка любил смотреть на звёзды. С детства, отец брал его в лес за грибами, показывал ковш Большой Медведицы, Полярную звезду, Кассиопею. Потом уже сам разобрался, где Вега, где Денеб, где Альтаир. Летний треугольник находил всегда, даже из окна общаги, хотя в городе, видно было далеко не всё.

Над общежитием, звёзды просиатривались отчётливо. Вот Большая Медведица, ковш как на ладони. Кассиопея, похожая на букву W. А вон там, низко над горизонтом, Лев. Пашка плохо умел находить Льва, но сейчас увидел сразу.

В момент, когда смотрел на Регул, самую яркую звезду в созвездии, по небу, с запада на восток, неторопливо проплыл спутник. Маленькая светящаяся точка, ровная, без мерцания. Пашка проводил её взглядом, пока она не скрылась за крышей соседней пятиэтажки.

И тогда, сам не зная зачем, наверное от отчаяния и злости. От внезапной, острой тоски Пашка набрал в лёгкие побольше воздуха, высунулся из окна и что есть мочи крикнул в темноту:

– Халява, приди!!!

Была у них в институте такая примета. Некоторым помогала. Он ждал, что ничего не случится. Разве что, соседи постучат по батарее. Или Колька скажет завтра: «Ты чего орал, псих?»

Но Халява пришла.

Не яркий свет, Пашка подумал тогда: «Пипец. Это инсульт. Или белая горячка. Или то и другое сразу».

И вот он здесь. На пляже.

– Я сплю, – сказал Пашка вслух, чтобы убедиться, что голос работает. – Это всё пиво. И недосып. Да, точно. Сейчас проснусь.

Он закрыл глаза, подождал пять секунд, и снова открыл.

Ничего не изменилось. Только океан чуть громче пригнал новую волну.

– Не разбился?

Низкий, ворчливый голос исходил снизу. Пашка опустил взгляд.

Прямо перед ним, на песке, сидел огромный рыжий кот в тёмно-синей мантия, с капюшоном, откинутым назад, и с какими-то серебряными застёжками. Пушистый хвост он обернул вокруг лап. Пушистик сидел, сложив передние лапы, и смотрел на Пашку с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «инспекторское».

– Ты, – сказал кот, – сейчас встанешь, отряхнёшься и расскажешь, зачем ты нас потревожил.

Пашка моргнул.

Перевёл взгляд с кота на небо, с неба на океан, с океана снова на кота. Проморгался. Для верности протёр глаза кулаками, сильно, до звёздочек. Снова взглянул на кота.

Тот не исчез. Более того, начал проявлять нетерпение, заметно дёрнулся кончик хвоста.

– Я сплю, – повторил Пашка, на этот раз с меньшей уверенностью. – Это похмелье. И недосып. И, возможно, последствия «Халявы».