Сергей Шкенев – Цесаревич Вася (страница 36)

— Слушаюсь, мой генерал!

Ван Дзивэй махнул рукой, отгоняя жадного и назойливого начальника штаба, и распорядился принести англичанина. Деньги деньгами, но не самому же к нему идти?

Глава 14

Нет зверя страшнее и злее блохи, и граф Лев Давидович Бронштейн убедился в этом на собственном горьком опыте. Ему казалось, что мерзкие насекомые выбрали его тесную одноместную камеру своим естественным местом обитания, и сбежались сюда со всех Крестов. И жрут, жрут, жрут, не давая покоя ни днём, ни ночью.

Сколько он уже здесь? Неделю или две? Может быть, и больше — граф давно потерял счёт дням. Поначалу пытался определять время суток и вести подсчёт по принесённым молчаливыми тюремщиками завтракам, обедам, и ужинам, но те ничем не отличались друг от друга, и Лев Давидович быстро сбился. Кормили, правда, сытно и почти вкусно.

Несколько раз он пытался вызвать следователя или хоть кого-то из тюремного начальства, чтобы узнать о ходе расследования в деле убийства Литвинова и заявить о своей невиновности, но безрезультатно. На вопросы никто не отвечал, требования игнорировались, а угроза голодовкой в тот же день закончилась унизительным насильственным кормлением через резиновый шланг.

Хуже того, здесь невозможно соблюдать шаббат, так как неизвестно, когда он наступает. И пусть после возведения в графское достоинство пришлось принять православие, но это же не повод отказаться от традиций предков?

А ещё Лев Давидович пытался воздействовать на тюремщиков своим уникальным магическим даром, но и тут потерпел неудачу. Дар заключался в умении повелевать как массами, так и отдельными людьми, внушая доверие, почтение, любовь, и заставляя человека одномоментно менять убеждения на прямо противоположные. Достаточно произнести речь, пусть даже самую короткую, и принципиальные противники становились сторонниками, раскрывая перед кумиром души, кошельки, и банковские счета.

Тюремщики вроде бы поддавались внушению и соглашались с разумными доводами, но любой разговор всегда заканчивался появлением штофа водки и миски с солёными огурцами. У надзирателей оказались весьма странные представления о свободе личности. И как с горя не выпить? Кстати, после двух-трёх стаканов и блохи кусают меньше.

Но ничего, отольются кошкам мышкины слёзы. Лев Бронштейн помнит обиды и обидчиков! И он не мышка, он лев! А самый главный виновник, мерзкий жандарм Ежов, вообще захлебнётся слезами.

Лев Давыдович водрузил на нос захватанное жирными пальцами пенсне и взял бутылку дрожащими от гнева руками. Сразу двумя руками. Сквозь зарешёченное окно с покрашенным белой краской стеклом едва пробивался тусклый свет. Вечем или утро? Впрочем, какая теперь разница… Горлышко бутылки оглушительно громко звякнуло о край стакана, и резкий звук отозвался острой головной болью. Скрежет проворачиваемого в замке ключа вообще чуть не лишил сознания.

— Гражданин Бронштейн, на выход с вещами!

Это особо изощрённое издевательство? Всех вещей у Льва Давидовича, только то, что на нём. Или штоф с водкой тоже нужно забрать? Нет, не разрешили душители свободы! А если эти сатрапы разобрались и решили отпустить?

— Куда меня? — спросил граф в коридоре.

— Молчать, вопросы не задавать! — за окриком последовал беззлобный, лишь по обязанности, тычок в рёбра. — Руки за спину, голову опустить, по сторонам не глядеть!

Вот что на это возразить? Ничего на это не возразишь! Лев Давидович тяжело вздохнул и заложил руки за спину.

Потом его долго вели по коридорам, передавая от одного конвоира к другому, заставляя поворачиваться лицом к стене перед каждой решётчатой дверью. Но всё когда-нибудь заканчивается, и вот наконец графа втолкнули в кабинет.

— Гражданин Бронштейн доставлен, ваше превосходительство!

Человек в кабинете вовсе не походил на превосходительство — дорогой, но статский костюм, открытое и доброжелательное лицо светится располагающей к себе улыбкой.

— Спасибо, голубчик, — кивнул статский господин тюремщику. — Оставьте нас вдвоём.

— Не положено, ваше превосходительство!

— Это с варнаками не положено оставлять, а Лев Давидович у нас из политических. Не так ли, гражданин Бронштейн?

Граф на всякий случай кивнул и с надеждой посмотрел на доброжелательного господина. Тюремщик вздохнул, щёлкнул каблуками, и покинул кабинет. И только тогда Лев Давидович осмелился спросить:

— Почему меня называют гражданином, а не по титулу? В графское достоинство возводит император, но лишить его можно только по приговору суда.

Доброжелательный господин мягко улыбнулся:

— А вы разве не гражданин? При обыске в вашем доме найдены паспорта гражданина САСШ, республики Венеция, Мексиканского королевства, и доминиона Канада.

Лев Давидович не нашёлся с ответом, и промолчал. А что говорить, если вместе с паспортами в домашней сейфе хранилась переписка с Шиффами, Ротшильдами и небезызвестным Прескоттом Бушем? Американское гражданство это так, мелочь, на которую уже не стоит обращать внимание.

Впрочем, ответа именно на этот вопрос от Льва Давидовича не ждали. Доброжелательный господин с видимым удовольствием прикурил длинную и тонкую египетскую пахитосу и выпустил колечко душистого дыма:

— Извините, но вам закурить не предлагаю. Во-первых, это заезженный пошлый штамп из синематографа, а во-вторых, курение вредит вашему здоровью.

— Позвольте мне самому решать проблемы со своим здоровьем, — сварливо отозвался граф.

— Как же я вам это позволю, если здоровье государственных преступников принадлежит оному государству?

— Я уже преступник, обвиняемый или пока подозреваемый?

— А давайте вместе с этим разберёмся.

— Каким же образом?

— Конечно же путём чистосердечного признания! Для начала вы расскажете о роли бывшего штабс-ротмистра Николая Ивановича Ежова в вашем бегстве из-под подписки о невыезде. С какой целью он спрятал вас от следствия в тюрьме для уголовных преступников?

Допрос дорого обошёлся Льву Давидовичу в моральном плане. Пожалуй, за счёт потраченных нервов из жизни можно вычеркнуть лет десять, если не больше. А впереди примерно столько же каторги светит. А всё переписка в сейфе, будь она неладна… Единственный плюс — так и не представившийся доброжелательный господин распорядился перевести графа Бронштейна из Крестов в Петропавловскую крепость. Там и условия лучше, да и почётнее числиться политическим, чем уголовником.

И эту разницу Лев Давидович сразу же, как попал в новую камеру. Тоже одиночка, как в Крестах, но тёплая, светлая, и очень даже уютная. Настоящий ватерклозет за ширмой, рядом раковина умывальника с холодной водой, узкая койка застелена колючим одеялом из верблюжьей шерсти. Практически люкс в «Англетере». И на тумбочке стопка газет, пусть не свежих, но хоть что-то.

Лев Давидович похлопал по карманам, но вспомнил, что пенсне, шнурки, брючный ремень и подтяжки ему не вернули. Глупцы думают, будто граф Бронштейн им назло покончит жизнь самоубийством? Да Лейба их всех переживёт, купит с потрохами, продаст задорого, и три раза заложит в банке под приличный процент! Намекать они на самоубийство будут, проклятые гои…

Но без пенсне плохо, да… Пришлось щуриться, разбирая мелкие буквы шрифта. И начал, естественно, с респектабельных «Ведомостей», печатающих биржевые сводки, новости экономической жизни, и заметки о достойных внимания направлениях в промышленности. И неважно, что газета трёхдневной давности, знающий и понимающий человек способен составить мнение даже из устаревшей информации.

От первой же новости глаза полезли на лоб! Вот прямо вот так вот без всякого суда, просто распоряжением министра конфисковать всё движимое и недвижимое имущество, включая арест заграничных счетов? Мерзость тирана не знает границ! Ладно сам Бронштейн в числе жертв, это как раз ожидаемо, но в списках репрессий такие уважаемые фамилии, как Бухарины, Рыковы, Пятаковы, Рудзутаки и прочие… Все до единого — известные люди и основа империи. А тот нюанс, что у каждого есть своё видение устройства этой самой империи, в корне отличающееся от официального, никого волновать не должен. Человек с большими деньгами может иметь право на собственное мнение.

Разъярённого Льва Давидовича более не интересовали биржевые сводки, и он яростно зашелестел газетными страницами, стараясь отыскать хоть какую-нибудь причину творящегося беззакония. Долго искать не пришлось — на первой полосе был напечатан Указ императора Иосифа Первого о вероломном нападении Поднебесной империи, и о введении на территории всей страны военного положения и особого делопроизводства.

Упс… По спине потекла противная струйка холодного пота, а газета выпала из внезапно задрожавших рук. Граф Бронштейн прекрасно понимал, чем лично ему грозит особое делопроизводство. Военный трибунал неподкупен в реально короткие сроки, и не предусматривает присутствие адвокатов, оперируя не чувствами, но фактами. Их же накопилось… Можно не принимать во внимание смехотворное обвинение в преступном сговоре с жандармским штабс-ротмистром Ежовым, для неприятного и фатального вердикта хватит проделок чёртова Евно Азефа.

В расстроенных чувствах Лев Давидович прилёг на койку и закинул руки за голову, надеясь хоть так унять их дрожание. Но не смог долго лежать, так как что-то зацепило и не давало покоя. Что-то из недавно увиденного. Где эта чёртова газета?