Сергей Шиленко – Системный рыбак 6 (страница 5)

Виктор замахнулся снова, левой, единственной рабочей рукой. На его лице сменяли друг друга безумие и отчаяние.

Я шагнул ему навстречу и ударил, без замаха и крика, просто выбросил руку вперёд, целясь в солнечное сплетение.

Сопротивления не почувствовал.

Фиолетовый огонь на костяшках сработал как плазменный резак, и я не ощутил удара о тело — кулак просто провалился внутрь, сквозь дорогой шёлк халата, сквозь укреплённую кожу восьмого уровня, мышцы и рёбра, словно дядя был сделан из подтаявшего масла.

Внутри него что-то влажно хлюпнуло, зашипело и мгновенно испарилось.

Виктор захлебнулся воздухом, глаза полезли из орбит, а рука с кинжалом бессильно повисла, так и не завершив удар.

Я дёрнул руку назад.

Из дыры в его теле кровь не хлынула, так как рана была мгновенно прижжена. Но фиолетовое пламя, сорвавшееся с моей руки, осталось внутри. Оно вцепилось в его внутренности, как голодный зверь, и теперь рвалось наружу.

Виктор отшатнулся, хватаясь за дыру.

— Что… что это?.. — Виктор захрипел надломленно. — Это невозможно… Фиолетовое пламя? Откуда у тебя…

Он рухнул на колени, и огонь полз по его телу уже изнутри, просвечивая сквозь кожу зловещим лиловым свечением и превращая человека в живой фонарь. Виктор бил по себе ладонями, пытаясь потушить пожар в собственных кишках, катался по земле, но пламя Бездны не знало, что такое «потушить». У него было собственное топливо — душа Основателя, горящая где-то в другом измерении и оно могло гореть вечно.

Площадь замерла. Люди в первых рядах попятились, кто-то закрыл рот рукой, сдерживая тошноту. Ларс привстал в своём кресле, и на его обычно непроницаемом лице промелькнула оторопь.

Я стоял над Виктором и смотрел, как он горит изнутри.

— Это за Эмму, — негромко сказал я. — И за мои звёзды.

Виктор поднял голову. Фиолетовое свечение расползлось по всей груди, и рёбра проступали сквозь кожу тёмными полосами на лиловом, но глаза оставались живыми. И я увидел в них не боль и не страх, а веселье — булькающий, мокрый смех, который пробивался сквозь кровь и хрипы. Его взгляд нашёл мой, и под слоем боли и безумия проступило злорадство.

— Дурак… — выдавил он. — Ты… думаешь… это я…

— Что?

— Звёзды… — Виктор сплюнул кровью. — Ты думаешь… это я украл… твои звёзды…

Что-то холодное шевельнулось в животе.

— Я не крал твои жалкие звёзды, мальчишка. У меня кишка тонка… — он захрипел, и смех превратился в кашель. — Это всё… клан. Главная ветвь. Винтерскаи.

Я стоял неподвижно, даже моргнуть не мог. Слова входили в голову по одному, как гвозди.

— Мы жили… в клане… побочная ветвь… тихо, спокойно… — Виктор выдавливал слова с трудом, потому что фиолетовый огонь подбирался к горлу. — А потом у твоего папаши… родился ты. С тысячей звёзд.

Тысяча звёзд.

— Тысяча… звёзд… у новорождённого щенка из побочной ветви… — Виктор оскалился окровавленными зубами. — Знаешь, что чувствует правящая семья… когда в захолустье рождается монстр… который может… сожрать их всех?..

Я не знал и не хотел знать, но ноги приросли к земле, и я никак не мог отвести взгляд от этого горящего, умирающего лица.

Он закашлялся, и тёмная кровь потекла из уголка рта.

— Они пришли ночью. Твой отец, мой брат, великий практик четвёртой ступени, ползал на коленях и молил их пощадить семью. Смилостивившись, они просто забрали всё у тебя до последней искры, пока ты лежал в колыбели и пускал слюни. А нас… всю побочную ветвь… выбросили, как мусор. Из-за тебя.

Виктор запрокинул голову и уставился в небо. Фиолетовое пламя добралось до лица, заливая скулы лиловым свечением, но он, казалось, уже не чувствовал боли.

— Родословная, — прошептал он почти нежно. — Ты пробудил родословную. Я видел… огонь… Когда они узнают, а они узнают, мальчишка… они придут. И на этот раз просто звёздами тебе не отделаться.

Виктор Винтерскай дёрнулся, вытянулся и затих.

Фиолетовое пламя продолжало ползти по его телу. Я протянул руку и потянул его обратно, осторожно, как сматывают леску. Огонь послушно потёк по воздуху, втянулся в ладонь и исчез за кожей, оставив после себя только слабое тепло на костяшках и кончиках пальцев.

Тело дяди лежало на камнях мостовой с обугленным халатом, скрюченными пальцами и застывшей гримасой, которая могла быть как оскалом, так и улыбкой.

Тысяча звёзд, клан, главная ветвь — и всё это случилось из-за меня.

Мысли наваливались, тяжёлые, как камни, и каждая тянула глубже в непроглядную глубину озера. Родители, изгнание, всё, что случилось с этой семьёй, с Эммой, со мной — всё началось с того, что какой-то младенец родился слишком талантливым в неправильном месте.

— Ив!

Маленькие руки обхватили меня за пояс, и мир дрогнул.

Эмма врезалась в меня на бегу, уткнулась лицом в живот и вцепилась так, что пальцы побелели. Тонкое тело сотрясалось, платье сбилось, причёска развалилась, а из-под копны тёмных волос доносились звуки — не плач, нет, что-то более первобытное. Короткие всхлипы перемежались с бессвязным бормотанием, в котором я разобрал только одно слово, повторяющееся снова и снова:

— Братик… братик… братик…

Горло сжалось.

Я опустился на колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же обвила руками мою шею, прижавшись мокрой, горячей, солёной щекой к моей щеке.

— Всё, — я обнял её осторожно, потому что она была такой хрупкой, что, казалось, сожми чуть сильнее — и сломается. — Всё, Эмма. Всё закончилось.

— Он… он хотел… — она захлебнулась всхлипом. — Он сказал, что ты мёртвый… что тебя больше нет…

— Вру много, но не настолько. Я здесь.

— Не уходи, — она сжала мою шею так, что стало трудно дышать. — Пожалуйста. Больше не уходи.

— Не уйду, — я положил ладонь на её затылок, и волосы были тонкими, как шёлковые нитки, и пахли чем-то детским — молоком? ромашкой? — Никто больше тебя не тронет. Слышишь? Никто и никогда.

Она кивнула, не отрываясь от моей шеи. Маленькое тело всё ещё дрожало, но дрожь становилась тише, как отголоски грозы, уходящей за горизонт.

Мир сузился.

Площади больше не существовало. Ни толпы, ни имперца, ни мёртвого тела на камнях, ни охранников в чалмах, ни алхимика, вжавшегося в кресло, ни старосты, теребящего бороду. Клан Винтерскаев, тысяча украденных звёзд, угроза, нависшая откуда-то из-за горизонта — всё это на миг исчезло.

Была только девочка, моя сестра, живая и тёплая.

И ради одного этого момента стоило пройти через все эти чёртовы испытания.

Рид подошёл бесшумно и ткнулся мокрым носом Эмме в ногу. Она вздрогнула, повернула заплаканное лицо и увидела серого кота, который смотрел на неё с выражением снисходительного одобрения.

— Это… — она шмыгнула носом. — Твой котик?

— Ага. Рид. Осторожно, он тяжелее, чем кажется.

Эмма протянула руку и неуверенно погладила его по голове. Рид зажмурился и заурчал, громко и вибрирующе, а его хвост медленно качнулся из стороны в сторону. Девочка прыснула сквозь слёзы — звук хрупкий и неожиданный, как первый подснежник.

Кот послал мне образ: маленькая девочка кормит его рыбой с рук, много рыбы, очень много рыбы, а на заднем плане я стою у плиты и готовлю.

Наглая скотина уже всё распланировал.

Я поднялся, подхватив Эмму на руки. Она обвила мою шею и прижалась, не собираясь отпускать, а её вес ощущался как ничто — девять лет, кожа да кости, и сколько дядя её вообще кормил?

Только тут я наконец вспомнил, что вокруг существует площадь.

Сотни лиц смотрели на нас. Открытые рты, выпученные глаза, побелевшие костяшки пальцев, стиснутых на поясах и рукоятях. Кое-кто из женщин плакал, не стесняясь. Один из торговцев уронил свой лоток, и по камням раскатывались яблоки, но он этого не замечал, потому что тоже смотрел на нас.

Тишина была оглушительной, что я слышал, как Рид вылизывает лапу.

Охранники Виктора, рыболюды в чалмах, стояли по периметру и не шевелились. Их глазки бегали от тела хозяина ко мне и обратно, словно рыбки, мечущиеся между двумя берегами. Без приказов они были потеряны, как солдаты без генерала.

Я повёл взглядом по ложе в поисках алхимика. Кресло Гортана уже было пустым, подушка ещё хранила вмятину, а на подлокотнике виднелось мокрое пятно — старик вспотел, когда удирал. Ну разумеется, крыса бежит с корабля первой.

Я откашлялся.

— Жители Речной Заводи, — я заговорил спокойнее, чем ожидал. — Простите за представление. Праздник Меры может продолжаться, а мы с сестрой пойдём домой.

Повернулся и сделал шаг, и в этот момент взгляд зацепился за красное.