Сергей Шиленко – Системный рыбак 6 (страница 4)

Долго так простоять я не смогу. Это математика: он бьёт, я защищаюсь, а сам привязан к месту пятью якорями. Вопрос времени, когда один из ударов будет пропущен и разрежет меня.

Думай. Думай, чёрт тебя дери.

И тут мысль пришла странная, абсурдная, из той категории идей, которые приходят в голову только когда терять уже особо нечего.

Я убрал Острогу в системный слот, а вместо неё в руке материализовалась двухметровая удочка.

Тысячелетняя ветвь Персикового Древа мягко засветилась в утреннем солнце. Акватариновые кольца отбросили голубые блики на мостовую. Духовная Нить, намотанная на катушку из рога Металлического Оленя, мерно вспыхнула, откликаясь на мою энергию.

Виктор остановился.

Площадь замерла.

— Я не обычная «закалка тела», — я крутанул удочку, разматывая леску. — Я рыбак.

Ноги нашли упор. Кисть довернула удилище в привычный хват. Замах, разворот корпуса, и крючок с блесной полетел в Виктора на тонкой белой нити.

Виктор качнулся влево. Крючок прошёл в сантиметре от его скулы и улетел за спину.

— Мимо, — дядя усмехнулся. — И чем ты…

Крючок остановился в воздухе.

Духовная Нить была живой. Она подчинялась моей воле, каждому импульсу, каждому намерению. Крючок развернулся, как стриж на лету, и ринулся обратно, описывая дугу.

Усмешка на лице Виктора погасла.

Белая нить обвилась в три витка вокруг его правого запястья. Плотно, как удавка. Акватариновый крючок впился в ткань халата и застрял намертво.

Подсечка.

Это движение сидело в позвоночнике глубже любой боевой техники. Резкий рывок удилищем вверх и на себя, короткий и хлёсткий, от которого даже стокилограммовая щука вылетает из воды как пробка.

Виктор весил побольше щуки, но разница оказалась не столь существенной.

Его сорвало с места. Ноги оторвались от земли, руки раскинулись в стороны, и он полетел ко мне, увлекаемый нитью.

Время замедлилось.

Я видел, как медленно вращается его тело в воздухе, как развеваются полы дорогого халата. Видел, как серая мгла в его зрачках расширяется от ужаса, как рот раскрывается, формируя начало какого-то слова, которое он так и не успеет произнести.

Красиво летит, почти грациозно. Как осетр на тройнике.

Я шагнул навстречу и вынес колено вперёд.

Хрясь.

Хрящ сломался с коротким мокрым звуком, как ломается стебель сельдерея. Голова Виктора дёрнулась назад, из носа брызнула кровь, и он рухнул на мостовую, впечатавшись затылком в камни.

Призрачные хлысты, удерживавшие меня, растаяли. Виктор потерял концентрацию, и его техники рассыпались вместе с ней.

Я пошевелил руками. Свободен. На коже остались саднящие красные полосы от ожогов, но это пустяки.

Виктор лежал в пыли, зажимая лицо обеими руками. Между пальцев хлестала кровь, а из-под ладоней доносился сдавленный визг, больше похожий на поросячий, чем на человеческий. Серая мгла в его зрачках судорожно истаивала.

Он перекатился на бок, попытался встать. Опёрся на руку, поднялся на одно колено. Его трясло, но он всё-таки встал.

И ударил. Исподтишка. Как от него и ожидалось.

Правый кулак дядюшки полетел мне в рёбра на чистой злобе и восьмом уровне Закалки. Удар, которым можно проломить стену.

Но я не стал уклоняться.

Кулак врезался в моё левое подреберье. Звук был глухим и каким-то неправильным, потому что это был удар в камень, а не в мягкое тело.

Хруст.

Виктор взвыл и отдёрнул руку. Его пальцы торчали под неправильными углами, костяшки вмяты. Он ударил в мой корпус, как железобетонную стену.

Литры костного отвара Оленей Чёрного Металла. Каждый глоток этой обжигающей дряни, от которой хотелось выть в голос, мучительные часы, пока стихия металла впаивалась в кости. А ещё тонна давления, выдержанного в водах пещеры, которое укрепляло моё тело.

Всё это сейчас стояло между кулаком Виктора и прочностью моих рёбер.

Дядя тупо смотрел на свою сломанную руку и ни как не мог понять, что сейчас произошло.

Я молча убрал удочку в системный слот и достал Острогу. Шаг вперёд. Ещё один.

Виктор поднял голову. Сломанный нос, разбитое лицо, рука, свисающая плетью, и животный страх пополам с серой мглой в глубине зрачков.

Я приставил центральный зубец Остроги к его горлу. Холодный металл вдавился в кадык.

На площади было так тихо, что я слышал дыхание людей в первом ряду.

— Пощади… я… я признаю поражение. Пощади… — Виктор булькал кровью, и от его недавнего надменного баритона не осталось и следа.

Он упал на колени медленно и тяжело, как мешок с мокрым песком. Кровь капала с подбородка на камни мостовой.

А потом кто-то на площади выдохнул, и плотину прорвало. Гул голосов обрушился, как девятый вал: крики, ахи, возбуждённый шёпот, чьи-то аплодисменты.

Рид к этому времени тоже закончил свой бой, приземлившись всеми четырьмя лапами на голову ящерицы. Та дёрнулась, хрипнула и обмякла, рассыпаясь серым дымом, из которого была рождена. Кот фыркнул, брезгливо отряхнул лапу и направился ко мне, на ходу уменьшаясь до размеров обычного котика.

Я опустил Острогу.

Ларс поднялся.

— Победитель Ив Винтерскай, — Имперец перекрыл шум толпы. — Согласно условиям поединка, Виктор Винтерскай обязан передать опеку над Эммой Винтерскай её брату. Здесь и сейчас, при свидетелях.

Виктор не ответил. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди, а кровь из его носа продолжала капать на камни.

— Виктор Винтерскай, — Ларс повысил голос. — Подтвердите передачу опеки.

— … подтверждаю, — едва слышно прохрипел дядя.

— Записано, — имперец кивнул. — С этого момента опекуном Эммы является Ив Винтерскай. Решение зафиксировано в присутствии представителя Империи и обжалованию не подлежит.

Но я уже не слушал его.

Я смотрел на гостевую ложу, туда, где маленькая фигурка в белом платье вскочила на ноги. Браслет на её руке сиял пятью камнями, а на бледном лице расползалась улыбка, широкая, мокрая от слёз, такая яркая, что от неё щемило где-то за рёбрами, в том месте, которое никаким костным отваром укрепить нельзя.

Эмма стояла впереди, и ноги сами понесли меня к ней.

Десять шагов, потом пять, потом три, и вдруг её лицо изменилось.

Улыбка не погасла, а словно сорвалась, как листок на ветру, и на месте радости проступил ужас. Чистый, детский, от которого сжимается что-то в горле. Глаза Эммы расширились, рот раскрылся, и она завизжала — тонко, пронзительно, как бьётся стекло.

— ИВ!!!

Кто-то в толпе ахнул, Маркус рванулся вперёд, а мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять.

Тело среагировало раньше головы. Я ушёл вниз и вправо.

Воздух свистнул у виска, и что-то тяжёлое и горячее мазнуло по плечу, вспоров ткань, но не достав до кожи. Я развернулся и увидел Виктора в двух шагах, вытянувшегося в выпаде. В его здоровой руке тускло блестел кинжал, лезвие которого было окутано серым дымом. Кровь из сломанного носа заливала подбородок, дыхание вырывалось хриплыми рывками, а взгляд был совершенно безумным.

— Тварь, — прохрипел он. — Ты думаешь, победил?..

Я знал, что победил.

Пламя пришло само, поднялось из глубины, из того места, где горошина Броулстара впаялась в сердце. Жар прокатился по рукам, вскипел в ладонях, и когда я сжал правый кулак, вокруг костяшек расцвёл венчик глубокого фиолетового огня — тонкий, плотный и тихий, как пламя газовой горелки, выкрученной на минимум.