Сергей Шиленко – Системный рыбак 18 (страница 15)

— Хотя бы действуй без спешки, — сдался он наконец. — Смотри дважды, тяни один раз.

— Именно так и собирался.

Закрыв глаза, я ушёл в море души.

Теперь осмотр шёл иначе. В прошлый заход я перебирал содержимое в поисках того, что можно вычерпать. Сейчас требовалось найти источник света, поэтому я принялся разглядывать само дно, которое прежде лишь окидывал взглядом.

Обычное дно, виденное сотни раз: светлое, в тонких линиях, которые всегда казались трещинами. Во внутреннем мире человека, пережившего столько прорывов, треснуть могло что угодно.

Внимание опустилось к поверхности и зависло над одной линией.

Трещине положено ветвиться, а эта повторялась цельным узором. Через равные промежутки проступал один изгиб, внутри него другой, мельче, затем следующий. Я вглядывался, пока не различил промежутки между изгибами. Линия состояла из крошечных значков, тесно прижатых друг к другу.

Это были письмена.

Мельчайшие знаки вкладывались один в другой, убегая за предел различимого. Строка тянулась по дну, встречалась с соседними и сплеталась с ними, пока не открылся весь рисунок. Письмена покрывали дно, поднимались по стенам, охватывая внутреннее пространство целиком, от дна до самого верха. Все строки соединялись между собой. Рядом с этой вязью фрески Грота смотрелись детскими прописями.

В глубине знаков ходили водные переливы, неспешные и живые. Свет, заливавший моё море души все это время, сочился оттуда, из письмен, как подсвеченная вода сквозь лёд.

Вот где ты прятался.

Столько лет это свечение казалось обоями рыбацкого наследия, фоном от прежнего хозяина силы.

Обои оказались проводкой.

Подступив ближе, я зацепился восприятием за переливы, и они отозвались тугим током внутри знаков. Настоящий поток прятался в вязи. Я мягко потянул на пробу, как тянут нитку из шва. Поддастся?

Все знаки разом вспыхнули под вниманием.

Внимание. Обнаружена попытка извлечения водной основы.

Извлечение лишит Систему питания. Возможно полное отключение всех функций. Восстановление не гарантируется.

Владелец, вы уверены, что хотите продолжить?

Я замер. В прошлой жизни рабочий компьютер спрашивал примерно так же: «Несохранённые изменения будут потеряны». Там всегда можно было нажать «отмена» и уйти пить чай. Здесь сохраняться было некуда, а несохранённым изменением значился я сам.

Я перечитал строки дважды. Система предупредила прямым текстом и ждала решения. После привычных поздравлений по любому поводу сухое предупреждение заставило меня ещё раз вдуматься в каждое слово.

Спасибо за прямоту, отвечу тем же.

— Продолжаю, — сказал я вслух, чтобы собственное решение услышали и Система, и я сам.

Окно погасло. Голубой свет в глубине знаков дрогнул и начал поддаваться моему усилию.

Теперь я потянул всерьёз.

Основа пошла тяжело. Переливы вытягивались из письмен тонкими жилами, едва поддаваясь. Они сходились, свивались в растущий жгут, пока вязь позади пустела. Знаки теряли глубину и застывали серым: сперва на дальней стене, участок за участком, затем широкой полосой по дну вслед за моим усилием.

С каждой вынутой жилой во мне что-то выключалось.

Первой замолчала связь с Диной. Ощущение её присутствия, тёплое и привычное, ослабло и исчезло. Дина у стены резко вскинула голову, уставившись на меня, и теперь её можно было слышать только ушами.

— Что у тебя там? — не выдержал Вульфрам. — Докладывай. Со стороны ты просто сидишь и седеешь.

— Вынимаю, — отозвался я, не открывая глаз. — Половина уже снаружи.

— Тебе больно?

— Здесь тихо. Просто очень тихо.

— Тихо ему, — проворчал старик. — Я такие узлы вязал пять веков, ответа хуже этого не бывает. Заканчивай скорее, потому что мне неуютно смотреть, как ты пустеешь.

Потом я на пробу позвал статус. Таблица собралась через силу и наполовину, померцала пустыми графами, затем рассыпалась, не дожив до конца строки. Больше окон я не звал: жалко было смотреть. Работа продолжалась в незнакомой тишине, без цифр на краю зрения и готовых подсказок: оставались моё усилие да вязь, которая гасла строка за строкой.

Тянуть оставалось всё меньше. Погасшая вязь уже покрывала дно с большей частью стен, а жгут в моём захвате набрал вес и плотность. Последняя жила держалась дольше всех у самого основания, где письмена уходили в глубину, к границе моря души. Я выбирал её по волокну, боясь порвать основу или себя.

Наконец жила вышла.

В наступившей тишине я услышал, как кровь стучит в висках. Матрица линий осталась целой, но серой, без единой искры в знаках. Просто для проверки я мысленно позвал интерфейс.

Ответа не было. С первого пойманного рака Система отзывалась всегда. Теперь я звал её в пустоту.

— Всё, — я выдохнул и осторожно свёл ладони под тяжестью сгустка. — Основа вышла.

— Ты живой? — тут же отозвался Вульфрам.

— Пока живой, проверяю.

Я открыл глаза и перестал различать потоки Пустоты. Серые русла, которые Журчание держало у меня перед глазами, растаяли, и толща вокруг снова стала простой мутью, как в самый первый день. Слот с техникой умер вместе с остальными.

В ладонях остался сгусток.

Размером с два кулака и тяжёлый, как булыжник со дна. Вода была свита в тугой узел, внутри которого голубоватые переливы двигались по кругу всё так же неспешно, как прежде в письменах. Я держал на ладонях то, что не единожды спасало мне жизнь…

Сгусток внезапно дрогнул.

Переливы ускорились и свернулись воронкой. В глубине мелькнул залитый кровью подбородок под капюшоном.

Меня утянуло внутрь…

Я стоял на берегу Подлунного Потока, в нескольких шагах от Небесного Рыбака. Того самого, чью смерть однажды показала мне Черепаха. Сгусток затянул меня в его память, в далёкое прошлое.

Рыбак сидел под деревом, тяжело привалившись спиной к стволу. На подбородке запеклась кровь, при каждом вдохе из груди вырывался мокрый хрип. Рядом на отмели лежала Черепаха с расколотым панцирем и свежими рубцами на ластах. Вокруг тянулась молодая трава. Деревни на берегу ещё не было.

Я шагнул ближе. Трава прошла сквозь мои ноги, даже не примявшись, а Рыбак продолжал смотреть на свою ладонь. До него было рукой подать, но ни заговорить с ним, ни помочь я не мог. Всё это уже случилось задолго до моего появления в этом мире.

Над его рукой собиралась золотая сфера. Сквозь её свет проступило море души мастера, словно память позволила заглянуть под поверхность воды. Я по-прежнему стоял у дерева. Передо мной сидел сгорбленный человек, а в свете над его ладонью открывалось всё, что он делал в своём внутреннем мире.

Там простиралось Духовное Море Воды. Волны уходили так далеко, что взгляд терял их прежде, чем находил противоположный берег. Вся эта глубина светилась знакомым голубоватым светом.

Мастер поднимал из воды рисунки техник. Одни разворачивались спиралями, другие складывались в знакомые очертания Системных слотов. Прикоснувшись к рисунку, Рыбак проводил по нему пальцами, поправлял отдельные линии и укладывал в золотую сферу. На её поверхности появлялись письмена, строка за строкой. Те самые, что я несколько мгновений назад погасил.

За движениями проступал смысл работы. Память позволяла следить за замыслом мастера, хотя слов он не произносил. Наследие предназначалось человеку, который ничего не знает о культивации и не сможет спросить наставника. Каждую технику требовалось разобрать на понятные шаги, чтобы ученик сумел повторить её сам. Там, где требовались пояснения, Рыбак добавлял новую строку. Потом возвращался к началу, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь.

На его пальцах дрожали золотые блики. Рука опускалась всё ниже, и мастер подхватывал её другой рукой, чтобы продолжить работу.

Сфера была почти готова. Ей оставалось дать силу, которой хватит на долгие годы чужой жизни.

Вдруг, я услышал его короткую мысль… «Больше нечем».

Вода в море души поднялась у берегов и потекла к центру. Рыбак сжимал собственное море, сводя его к одной точке. Отступающие волны обнажали дно; над ним скручивались толстые водяные жгуты, уходившие в сферу.

Мастер закашлялся. Между пальцами руки, прижатой ко рту, выступила кровь.

По мере того как убывало море, слабела его культивация. Сила, до сих пор удерживавшая края ран, уходила в наследие. На плаще расползлось тёмное пятно, следом другое. Рыбак плотнее прижался к дереву, но свободной рукой продолжал стягивать воду.

«Остановись, — донёсся дрожащий голос Черепахи. — Твои раны держит море».

— Знаю, — прохрипел он. — Дай закончить, старая подруга.

Черепаха потянулась к нему и замерла. С рассечённой ласты стекала в воду кровь.

Я смотрел на обнажившееся дно. Собственные моря наполнял по капле, неделями сдерживался, чтобы не истощить их раньше времени. Злился на каждую потерю. А здесь человек отдавал всё, что собирал веками. Из-под его руки текла кровь, с каждым движением становилось труднее дышать. А ведь будущий Наследник, ради которого он это делал, ещё даже не появился в этом мире…

Последние жгуты воды сошлись и сжались в голубое зерно. Оно легло в середину золотой сферы, и по письменам побежал свет. Рыбак опустил плечи. Сфера медленно уменьшилась, пока на его ладони не осталось крошечное семя.

Дальше я помнил. Однажды видел эту протянутую руку глазами Черепахи, когда её память догнала меня на берегу после возвращения из-под барьера. Теперь стоял рядом и смотрел, как тяжело мастеру даётся каждое движение.