Сергей Шиленко – Системный Рыбак 17 (страница 21)

Итог дня получился коротким. Мы живы. У нас нет преследователей, нет небесной энергии и нет ни одного куста в радиусе видимости. Есть красивая воронка, до которой не долететь, и красная, к которой лучше не ходить.

Жопа. Другого слова у меня для этого места не нашлось.

Обратного билета у нас не было, зато были ноги. На следующее утро мы отправились в путь, куда глаза глядят…

Шли мы месяц. Плюс-минус несколько дней, потому что считать их я бросил где-то после второй недели, когда понял, что от счёта воды во флягах не прибавляется.

Горы сменялись горами. Мы поднимались на гребень, видели за ним следующий гребень и спускались в долину, где под ногами хрустела всё та же чёрная корка. Ни дороги, ни кострища, ни обломка стены, ни старого следа. Ни дождя. Небо над головой ни разу не затянуло тучами, только смерч крутился на своём месте — каждое утро всё так же далеко, точно издеваясь.

В первые дни я ждал засады за каждым поворотом и спал вполглаза, сжав острогу. Через неделю ждать перестал: нападать здесь было попросту некому. Это и тревожило больше любой засады — если вокруг ни единой живой души, на то обычно есть веская причина.

Перед расщелинами, где могло оказаться всё что угодно, я несколько раз разрешал Вульфраму выйти и пройти вперёд душой. Старик нырял в камень, заглядывал за поворот, возвращался с одним и тем же «пусто, хозяин», после чего я отзывал разрешение и отправлял его обратно во дворец. За каждый такой выход моря отдавали столько воды, что после четвёртого раза я дал себе зарок: выпускать старика впредь только в том случае, если за поворотом будет слышно, как кто-то жуёт.

Локатор я использовал по минимуму. Здесь он тянул силу так же жадно, как и всё остальное, а показывал всегда одно и то же: пусто.

Я ввёл нормы. Себе: два глотка воды утром, два вечером, четверть лепёшки, полоска рыбы. Риду столько же воды и рыбы вдвое больше, потому что кот на лепёшках сдаёт быстрее человека. Он проверял мои расчёты собственным способом: садился напротив и смотрел. Долго. Пока я не отдавал ему ещё кусочек.

На третий день я попробовал схитрить и заменить утренние глотки кусочком желе из концентрата. Тепло по каналам прошло, желудок притих, а через час меня высушило так, что дневную норму воды я выпил до полудня. Концентрат тянул влагу из меня, чтобы усвоиться. Отличная штука в городе, где кран рядом, и подлая в пустыне.

С кристаллами я попробовал ещё дважды и бросил: половину силы сжирал воздух, а остаток к вечеру выветривался из каналов, будто моря были дырявыми. Горка кристаллов в перстне стала самым бесполезным богатством, какое я когда-либо держал в руках. Здесь на неё нельзя было купить даже глоток воды.

Рид всё это время оставался котом. Обычным, размером с кота. Раньше после сытного ужина он мог вымахать до размеров снежного барса просто из вредности, а тут ни разу даже не попытался. Скорее всего, большая форма стоила ему сил, а брать их здесь было негде. Он худел, шерсть потускнела, но по утрам всё так же лизал меня в глаз. Ходил он впереди, и однажды, когда я собрался спуститься в удобную с виду долину, он сел поперёк тропы. Рид толкнул мне в голову образ: мои сапоги скользят по осыпи, край камня уходит из-под ног, а внизу разевает пасть тёмный провал. Картинку сопровождало такое раздражение, будто я уже успел туда свалиться.

— Понял. Идём в обход.

На следующий день с гребня я увидел, что долина и правда заканчивалась провалом.

Моря к концу месяца выглядели как две лужи после засухи. Второе, багровое, я тратил первым, потому что кроме меня там никто не жил. Первое берёг. Там жила Дина, там стоял дворец, и хотя её содержание здесь ничего не стоило, воды у неё под панцирем оставалось на самом дне. Что случится с питомцем, если море высохнет до дна, я не знал и узнавать не хотел.

Пламя Фиолетовой Бездны никуда не делось. Оно горело от души, а до местного голода ему не было никакого дела. Каждый вечер я разжигал его на ладони, грел коту бока, потом гасил. Самый дорогой в мире костёр без дров. Жаль, что его нельзя было ни выпить, ни намазать на лепёшку.

Примерно на тридцатый день Рид замер посреди тропы.

Он стоял, вытянув шею, и смотрел на камни впереди. Я подошёл ближе и увидел то, на что он уставился. На северной стороне валуна, в тени, зеленело пятно с ладонь.

Мох.

Я присел и потрогал его пальцем, как трогают спящего младенца. Мягкий и влажный. Настоящий. За месяц я успел забыть, что бывают цвета кроме серого и чёрного, и теперь этот клочок зелени казался мне чем-то вроде праздничной иллюминации.

Где мох, там вода. Это я помнил ещё с прошлой жизни, из походов с удочкой по местам, где карты врали.

Рид повёл ухом. Потом вторым. И сорвался вперёд так, что из-под лап брызнула щебёнка. Я побежал следом, и через сотню шагов услышал сам. Журчание. Тонкое, где-то за поворотом склона, самый прекрасный звук на свете после шкворчания сковороды.

За поворотом открылось озеро. Небольшое, шагов сто в поперечнике, в каменной чаше с крутыми берегами. Вода в нём стояла прозрачная до

самого дна, где лежали серые валуны, а с дальней стороны по скале сбегал ручеёк и вливался в чашу с тем самым журчанием. По кромке росла зелень: мох, какая-то трава по колено, редкие кустики и что-то вроде осоки у самой воды. После месяца камня всё это выглядело как оазис из сказки.

Я перехватил Рида за шкирку у самой воды.

— Стоять. Сначала я.

Кот посмотрел на меня как на предателя.

— Знаю. Терпи.

Я наклонился к воде и понюхал. Пахло холодом и камнем, и больше ничем. Духовный Кулинар показал воду как воду: ровные спокойные линии и ничего чужого. Я зачерпнул кружкой, разжёг на ладони Пламя и вскипятил её, а потом ждал, пока остынет, и Рид всё это время сидел рядом и тихо сопел.

Наконец я сделал глоток. Холодная. С привкусом камня и чем-то сладковатым от травы. Я подождал ещё немного, прислушиваясь к желудку, и отпустил кота.

Рид сунул морду в озеро по самые уши. Лакал он так, что брызги долетали до меня. Я лёг на живот рядом с ним и пил, пока не заломило зубы, а потом просто лежал, опустив руки в воду, и слушал, как течёт ручей.

Хорошо. Как же хорошо.

Потом я вспомнил, что не только кот имеет право на праздник, и направил крупицу силы в Локатор.

Под поверхностью проступили силуэты. Тусклые. Обычно рыба в Локаторе горит, как лампочки в тёмном зале, каждая своим оттенком. Эти были серыми тенями, будто кто-то нарисовал их карандашом и забыл раскрасить. Но они двигались. Стайкой, вдоль валунов у дна, и их было много.

Рыбы. Настоящие живые рыбы.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь во весь рот, и махнул рукой.

Удочка легла в ладонь раньше, чем я успел об этом подумать. Черви здесь не водились, лепёшки я берёг, так что я отломил от желе из концентрата крошку с ноготь и насадил на крючок. Замах, заброс. Леска легла точно над стайкой. Навык Ловли всё-таки славная вещь, даже в мире, где всё остальное работает через раз.

Крошка не успела опуститься и на метр. Тень у дна дёрнулась, за ней вторая, и леска зазвенела. Я подсёк. На камень шлёпнулась рыбка с ладонь. Бледная, почти прозрачная, с крупными глазами, и хребет у неё просвечивал сквозь бок, как у рыбок из пещерных озёр. Она забилась, Рид прижал её лапой и вопросительно посмотрел на меня.

Я пригляделся к ней глазами Кулинара. Навык пропустил привычный энергетический слой и показал только строение тканей. Волокна тянулись от головы к хвосту ровным рисунком, а внутренности сохраняли чёткие границы.

Раньше Кулинар подсказывал способ обработки по движению энергии. Здесь я видел только ткани, поэтому ровный рисунок давал лишь гипотезу: рыба выглядела здоровой и годилась для проверки. Окончательный ответ должны были дать огонь и пробный кусок.

— Нельзя. Сначала на огонь, потом всё остальное.

Он тяжело вздохнул и убрал лапу.

Вторая села на крючок ещё быстрее первой. Третья тоже. Рыба шла на крошку так, словно голодала не меньше нашего, и за наживкой выстроилась очередь. Четвёртую я снял с крючка и посмотрел на кота. Тот ходил по берегу туда-сюда, то за моей спиной, то у самой воды. Потом Рид прислал мне картинку: пустая миска, тощий кот рядом и рыбина, до которой оставался один шаг.

— Ещё чуть-чуть, — ответил я вслух.

Пятая, шестая. На восьмой клёв стих. Стайка отошла к дальнему берегу, и гонять её я не стал. Пусть живёт, у нас с ними теперь долгие отношения.

Восемь рыб. Первая свежая еда за месяц, добытая в этом мире собственными руками. Я сложил их на плоском камне в тени и вытер ладони о штаны.

Ну что, кот. Ужинать будем по-человечески.

Пока я чистил рыбу, Рид пропал. Вернулся он минут через десять, мокрый по брюхо, и положил передо мной на камень пучок водорослей. Тёмно-зелёные, тонкие, как лапша, они пахли озером и едва уловимо — йодом. Кот посмотрел на меня, потом на водоросли. Мол, я свою часть работы сделал, теперь ты.

— Ты у нас теперь ещё и заготовитель?

Он ушёл и вернулся снова, на этот раз с грибами. Четыре штуки, с крепкими серыми шляпками, срезанные зубами у самого мха. Третьим заходом он притащил ветку низкого кустика с мясистыми листьями и положил её отдельно, чуть в стороне, будто и сам в ней сомневался.

Всё это пахло едой. По крайней мере, для кота, который месяц сидел на вяленой рыбе и лепёшках.