Сергей Шачнев – Регент (страница 10)

Никакой другой правды на его похоронах никто не сказал, включая Афанасия, который стоял справа от гроба, держал за плечо старшего сына и подпевал, где положено.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГОЛОС

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Метрика

Пол улетел в Лос-Анджелес в конце апреля, и я остался в номере один, с ноутбуком, тремя вкладками браузера и смутным ощущением, что взялся за дело, которое давно следовало сделать и которое теперь придётся делать быстро.

Начал я, как всякий дилетант, с конца.

То есть с себя.

Игорь Владимирович Шачнев, тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения. Отец — Владимир Сергеевич, офицер, умер в две тысячи шестнадцатом. Дед — Сергей Фёдорович, ветеран, умер, когда мне было двенадцать. Дальше начиналась темнота, в которой я знал ровно одно имя — прадеда Фёдора, — и знал его лишь потому, что оно стояло в отчестве деда.

Четыре поколения. На этом моя память о собственном роде заканчивалась.

Про Керенский острог я узнал в сорок восемь лет от двоюродного брата Сергея, которому не звонил полгода и которому не позвонил после.

• • •

Оцифрованные метрические книги Пензенской губернии выложены в сеть, и это, я считаю, одно из немногих бесспорных достижений моего времени.

Я нашёл храм Рождества Пресвятой Богородицы в селе Рахмановка. Открылся список годов: тысяча восемьсот семидесятый, семьдесят первый, семьдесят второй.

Я открыл семьдесят третий.

Скан был серый, в пятнах — влага, время, чьи-то пальцы, перелистывавшие эти страницы сто лет назад. Почерк дьякона был мелкий, с нажимом, буквы плясали, и я разбирал их минут двадцать, шевеля губами, как первоклассник.

«Двадцать седьмого сентября. У казённого крестьянина Игната Федотова Шачнева и законной жены его Анны Павловой родился сын, наречённый Иваном. Крещён тридцатого сентября. Восприемники: казённый крестьянин Семён Федотов Шачнев и крестьянская девица Фекла Павлова Шачнева».

Я перечитал три раза.

Игнат. Анна. Семён. Фекла. Четыре человека, стоявшие вокруг купели тридцатого сентября тысяча восемьсот семьдесят третьего года, — и один младенец, о котором никто из них ещё ничего не знал.

Мой прапрадед.

Будущий Регент.

• • •

Дальше пошло легче, потому что рука дьякона стала привычной.

Тысяча восемьсот девяносто восьмой, март: «Марта двенадцатого дня. У крестьянина Ивана Игнатьевича Шачнева и законной жены его Марфы Тимофеевны родилась дочь, наречённая Ириной».

Ирина.

Сестра моего прадеда — та самая, что через двадцать три года уедет в Харбин, через войну и через революцию, и умрёт в чужом городе среди чужих людей. А здесь, в этой строке, она пока просто младенец женского пола, и истории до неё ещё нет никакого дела.

Тысяча девятьсот шестнадцатый, январь: «Января четырнадцатого дня. Крещён младенец Иван. Родители: крестьянин Дмитрий Петров Шачнев и законная жена его Ирина Ивановна Шачнева. Восприемники: крестьянин села Рахмановка Фёдор Иванович Шачнев и крестьянская девица Анастасия Ивановна Шачнева».

Я остановился.

Восприемники — Фёдор и Анастасия, родные брат и сестра роженицы. Мой прадед держал над купелью племянника.

А племянник этот, Иван Дмитриевич, переживёт революцию, уйдёт с матерью в Харбин, станет там священником, переберётся в Бразилию, потом в Детройт, потом в Сан-Франциско и умрёт в девяносто четвёртом году, когда мне будет семнадцать.

В девяносто третьем я прилетал в Нью-Йорк.

Он ждал на другом берегу, в Сан-Франциско, и, как выяснилось впоследствии, ждал именно меня, и не дождался, и никто из нас двоих об этом не знал.

Расстояние между нами составляло четыре тысячи километров и одну фамилию.

• • •

Тогда я решил идти назад.

Тысяча восемьсот пятьдесят. Тысяча восемьсот сорок. Игнат Федотов нашёлся быстро — родился в тридцать восьмом, у крестьянина Федота Иванова Шачнева. Федот нашёлся в четырнадцатом. Ещё дальше книги делались реже, чернила бледнее, а к концу восемнадцатого века кончились вовсе: в Рахмановке первая церковь сгорела, и всё, что до неё, сгорело вместе с нею.

Я сидел и смотрел на пустой список годов.

Ниже начиналась темнота глубиной в двести лет — от Григория, сына Казмы, родившегося где-то в конце семнадцатого века, до Федота Иванова, родившегося в тысяча восемьсот четырнадцатом.

Восемь поколений. Может, девять.

Ни одного имени.

— Их нет, — сказал я вслух.

— Они есть, — сказал Голос. — Их не записали.

— Какая разница?

— Никакой, — сказал он. — В этом всё и дело.

• • •

Я закрыл ноутбук и некоторое время сидел в темноте.

Мысль, которая пришла мне тогда, была простая и оттого неприятная. Человек существует ровно настолько, насколько его кто-то записал. Восемь поколений моих прямых предков пахали, рожали, хоронили, ссорились и умирали в одной и той же деревне на протяжении двухсот лет, и о них не осталось ничего — ни строки, ни креста, ни имени, — потому что церковь сгорела, а больше их записывать было некому.

Из всей этой темноты до нас дошло ровно одно сообщение.

Не имя, не год, не могила — сообщение: что был человек, который убил брата и не сказался. Оно прошло восемь неписьменных поколений и не испортилось, если не считать тесака.

Из чего следует, что род помнит не то, что важно, а то, чего не может переварить.

— Ты хочешь спросить, — сказал Голос.

— Хочу.

— Спрашивай.

— Кто-нибудь за них молился?

Голос помолчал дольше обыкновенного.

— Да, — сказал он. — Один человек. Сорок лет подряд. Ты как раз его нашёл.

• • •

Я открыл ноутбук снова.

Пахло гостиницей — синтетическим освежителем и старой пылью, — и за окном стоял Шанхай, и в груди у меня было тесно, и я сидел, положив пальцы на клавиатуру, и не знал, с чего начать.

— Начни с того, что знаешь, — сказал Голос. — Имя. Год. Место.

Я написал: «Иван Игнатьевич Шачнев родился в 1873 году».

Стёр.

Написал: «Регентом его назвали потом. А тогда он был просто Ваня».

Стёр.

— Не так, — сказал Голос.