Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 86)
Петля затягивается
Роскошный раут в доме барона Геккерена звенел пьяным хором мужских, гогочущих голосов. Тут собрались свои люди: Бенкендорф, Адлерберг, граф Нессельроде, несколько генералов, князей и баронов.
Большинство гостей состояло из молодых кавалергардов – сослуживцев и приятелей Дантеса.
Из женщин присутствовали только две: Идалия Полетика и графиня Нессельроде.
Граф Нессельроде – министр иностранных дел, высшее начальство чиновника Пушкина, кстати сказать, едва знавший русский язык, никогда не читал пушкинских произведений и был доволен тем, что сей опасный человек, официально причисленный к его министерству, департамента фактически не посещал.
Но с более открытой враждебностью к поэту, внушенной Полетикой и бароном, относилась графиня Нессельроде, супруга руководителя внешней политики.
Граф Нессельроде, как и барон Геккерен, были особенными ценителями старинных картин и художественных редкостей, особенно когда дело шло о перепродаже этих ценностей, купленных за гроши у промотавшихся помещиков и сановников.
Поэтому квартира барона Геккерена, набившего себе руку на этих художественных делах, представляла богатый магазин старинных вещей и рыцарских костюмов, вплоть до одеяний японских самураев.
Голландский дипломат, наслушавшийся в придворном обществе за время своего пребывания в России самых презрительных и брезгливых отзывов о зловредной личности Пушкина и сам ненавидевший знаменитого поэта и трусивший его вызывающего поведения, решил действовать…
Тем более несколько дней назад, на одном из великосветских вечеров, Пушкин уличил барона в нечистой картежной игре, а на другой день после этого скандала ходила по рукам оскорбительная эпиграмма на барона, автором которой все считали Пушкина.
Крепкое положение голландского посланника при дворе начало шататься, надо было принять энергичные меры против разоблачителя-поэта и найти надежных сообщников. С этой целью барон устроил раут и с первых же минут, к своему торжеству, убедился, что его готовым сообщником является весь большой свет. И даже сам царь.
Графиня Нессельроде и Идалия Григорьевна Полетика, с которыми барон был в близкой дружбе, окончательно убедили его в этом. Пушкин стал ненавистен всему сановному кругу, лишь за очень ничтожным исключением.
Но за спиной его стояла пугавшая барона громадная, страшная, мощная стена копошащихся неведомых людей, создавших славу Пушкину, и поэтому надо было действовать осторожно, но верно, как истинно опытному, практическому дипломату.
И действовать так ловко, чтобы в кровавой развязке остаться с чистыми, умытыми, выхоленными руками, чтобы никакая тень не коснулась его высокой карьеры голландского посланника при русском дворе.
Способы достижения цели для барона безразличны, но чем гаже, тем острее и лучше; чем грязнее, тем чище – таковы его моральные основы.
Политические убеждения Геккерена были еще правее шефа жандармов, и друг Бенкендорф считался им большим либералом, напрасно до сих пор церемонившимся с Пушкиным.
Впрочем, в последнее время Бенкендорф стал решительнее. Идалия Полетика, в присутствии графини Нессельроде, передала ему свой разговор с Пушкиным на балу, когда поэт крайне недоброжелательно отозвался о царе и Бенкендорфе, но донесла, конечно, в остром преувеличении.
Шеф жандармов, правда, и без этого изучил Пушкина по обильным материалам Третьего отделения, но донос Идалии Полетики имел исключительное значение, ибо ее разговор с поэтом произошел на балу в присутствии самого царя и Бенкендорфа.
Идалия Полетика донесла по просьбе Геккерена.
Пушкин мог быть немедленно разжалован и выслан, но царь, некстати, окончательно влюбился в супругу поэта. Желая постоянно видеть ее на придворных балах, он оттягивал суровое наказание, которое лишило бы его сердечного развлечения.
К тому же высылка поэта была бы далеко не в интересах николаевской политики, ибо втрое могла возвеличить славу и значение вновь изгнанного поэта и тем подорвать престиж самолюбивого самодержца, гордившегося перед Отечеством и заграницей тем, что он не только помиловал гения – Пушкина, но ловко сумел приблизить его ко двору, на удивление Европы.
Все это крайне усложняло борьбу с непокорным Пушкиным. Это прекрасно знал от Бенкендорфа голландский дипломат, взявший на себя, на радость всему знатному обществу, роль героя расправы с Пушкиным.
Момент для этой цели он считал вполне подходящим. Надо только найти, изобрести, точно определить самую форму способа расправы.
Но главная мысль уже обдумана: барон Геккерен решил затравить Пушкина, как охотники травят зайцев. Убежденный, опытный интриган, Геккерен не в первый раз брался за подобные дела и всегда выходил чистым и победно улыбающимся из грязи.
Травля вообще являлась модным приемом великосветского круга, а извращенному, мстительному, эгоистичному барону такой прием расправы с врагом казался острым, возбуждающим наслаждением. Тем более, будучи по натуре жалким трусом, Геккерен ничего другого придумать не мог.
Устроенный по этому случаю раут подтвердил, что его главная мысль – верна и он – на верном пути к поставленной цели.
Барон, как и все его гости, отлично знал, как беспредельно-глубоко Пушкин любит свою жену. Но еще лучше он знал из верного источника – Идалии Полетики, находящейся в близкой дружбе с Натальей Николаевной, – как Пушкин ревниво оберегает свою супругу от частых встреч ее с Дантесом на балах и даже в таких салонах, как у Карамзиной, Хитрово, Фикельмонт, Смирновой, Вяземского, куда ловко втерся Дантес.
Самое больное место Пушкина хорошо нащупала опытная рука Геккерена, и теперь оставалось растравить эту боль до последних мучений.
Барон видел, что у обожаемого Жоржа, которого он решил усыновить, никакого серьезного чувства к Пушкиной нет, кроме обыкновенного хвастливого ухажорства, – значит, нет и повода ревновать любимца к знаменитой красавице.
Цель теперь всего дороже, а для достижения цели барон с Идалией еще до раута решили, что Жоржу требуется притвориться без ума влюбленным в доверчивую и тщеславную Пушкину.
Об этой безумной любви Идалия Полетика должна теперь настойчиво шептать и говорить, под будто бы страшной тайной, своей родственной подруге Наталье Николаевне.
И сам барон решил при каждом удобном случае под строгим секретом напоминать красавице о страданиях Жоржа. По расчету барона это средство должно крепко повлиять на самолюбие Пушкиной и в конце концов дать свои последствия…
Самое важное и прежде всего – ясно представлялось барону – это необходимо вызвать крайнюю ревность невоздержанного Пушкина и тем, поссорив супругов, разрушить любовь поэта. И главное – окружить всяческими сплетнями, залить грязью его семейную жизнь, поставить гордого врага в глупое, смешное, безвыходное положение, затравить до конца…
Таков был решительный план барона Геккерена, созревший при участии Идалии Полетики и графини Нессельроде, – такова была общая подготовка.
Блестящий раут явился торжественным скрытым заговором, злорадным началом расчета с Пушкиным.
Хозяин раута ликовал, подымая бокал шампанского:
– Господа, предлагаю выпить за здоровье, честь и славу нашего любимого государя императора Николая Павловича!
– Ура! – галдели блистательные гости.
За общим столом ни слова не говорилось о виновнике торжества – о Пушкине. Здесь рассказывались только казарменные анекдоты и светские сплетни.
Жорж Дантес, намекая на Пушкину, говорил всему столу по-русски:
– Господа, слюшайт. Я сказаль русский язык. Такой мой слючай бил. Один известный мой дама, ошень красивый, большой дама сказаль, как я танцеваль корошо. Я сказаль, я танцеваль могу на кровать еще люччи… Понимайт?..
– Браво, браво! – гоготали кавалергарды.
Геккерен хотя и был уверен в своих верных сановных сообщниках, но, как дипломат, действовал осторожно, каждый раз под каким-либо предлогом вылавливая под руку нужное лицо.
– Дорогой граф, – отводил он Бенкендорфа, – пойдемте в кабинет, я покажу вам новую редкость. Замечательная вещь по красоте и изяществу! Шедевр скульптуры! Мечта!
В кабинете барон показывал Бенкендорфу голого мальчика, искусно выточенного из слоновой кости.
– Дорогой граф, дело, разумеется, не в этой очаровательной фигурке, а в том, что мы должны с вами сыграть отличную партию в шашки…
– В шашки? – хохотал Бенкендорф. – Это очень, очень остроумно, дорогой барон. Надеюсь, что мы покажем себя отменными игроками. Мне весь ваш план игры рассказала графиня Нессельроде. Одобряю, жму вашу сиятельную руку. Завтра я буду говорить об этом государю. Воображаю его восторг. Государь ужасно любит подобные интрижки. А Пушкин ему так надоел, что император положительно не знает, когда наконец он избавится от этого опасного шалопая, с которым ему и всем нам так много приходится возиться и терпеть неприятности. Сплошной ужас. Надежды на исправление этого шалопая нет никакой, – он ведет себя как последний оборванец. Кстати, он совершенно запутался в долгах.
– Какая возмутительная наглость! – закуривал сигару барон, предлагая другую графу. – Впрочем, все это к лучшему… О, это к лучшему!
– Вообразите, барон, у Пушкина набралось долгов до шестидесяти тысяч!
– Теперь ему конец, – радовался барон, – конец! Петля!
– Пушкин в отчаянии обратился ко мне, – смеялся Бенкендорф с досадой, – пришлось дать… Ничего, друг, не сделаешь. Государь имел некоторую слабость увлечься Пушкиной и потому, и вообще из политических соображений, приказал дать ему из казны тридцать тысяч в долг, чтобы вычитать все жалованье впредь до погашения. Каково?