Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 72)
– Я буду ждать… Помните – буду ждать…
Встречая золотую проседь наступившего сентября, Пушкин ехал лесной долиной в Болдино. Он так утомительно устал от всего происшедшего, так мучительно исстрадался от постоянных тревог, так измаялся от неопределенности, что был растворенно рад приливающей осенней тишине.
Горячо ценивший деревенскую жизнь, он с большой прежней охотой решил забыться в литературной работе и заодно как-нибудь справиться со своим наследством в Болдине, хозяйственные дела которого нашел в расстроенном запустении. Пришлось энергично обратиться к этой необходимости…
Нахлынувшие дожди, совершенное одиночество, глухое уединение, деревенская тишь полной заброшенности, никем и ничем не нарушаемые мысли, неостывающий зной огненных чувств к Наташе – все это призвало его к труду, двинуло к творчеству. Изголодавшимся он ощутил себя и с жадностью приступил к работе.
Поэт хотел как бы наверстать потерянное время и даже забежать вперед, так он был насыщен густыми соками урожайного дарованья, так желалось ему развернуть, раздать накопившееся богатство своей гениальности.
Никогда еще он не трудился с таким упоительным самозабвением, как теперь, в Болдине. Самые разнообразнейшие затеи захватили его, как бурей взметенные стаи птиц, и понесли к берегам воплощения. Самодовольно улыбаясь, он сам удивлялся своей разлившейся плодотворности.
Поздно ложился спать, неустанно работая, и рано вставал, чтобы, слегка прогулявшись по утреннему инею, снова взяться за перо и бумагу. Иногда, торопливо захватив в карман карандаш и тетрадь, он садился верхом на коня и угонял куда-нибудь на любимый пригорок, под алые, малиновые листья октябрьских рябин. Здесь, пожевывая рябиновые кораллы, привязав коня под золотой снег осыпающихся листьев, ложился на осеннюю сухую траву и, закурив трубку, думал, писал.
Обнимающим облаком согревало непреодолимое желание вновь увидеть любимую невесту. Лучистый взгляд ее светил призывным счастьем; ее рука в прощальную минуту запомнилась пылающим прикосновением.
Он слышал далекие и близкие ее последние слова: «Я буду ждать» – и верил им.
Да, теперь он безраздумно верил, несмотря ни на что, предчувственно верил снова в достижение прерванной цели – разве иначе мог бы так проворно лететь на крыльях стремительной работы?
И разве он не готов броситься хоть сию минуту в Москву, к ней, к Наташе.
Всюду в России свирепствовала смертным мором холера, добравшаяся до Москвы. Всюду на дорогах учреждались карантины. Всюду в народе носились черные, страшные, ползучие слухи о чуме.
Поэт, испугавшись за жизнь любимой, решил прорваться в Москву, но ему это не удалось. Он писал невесте утешающие, любвеобильные письма, но почта ходила редко и неисправно.
3апертый, как в тюрьме, он ничего не знал о происходящем, сгорая в нетерпении двинуться, после двух месяцев сплошного труда, в Москву. И, наконец, вырвался только в конце ноября, когда эпидемия холеры затихла.
С открытой гордостью законченных больших литературных работ, взволнованно-радостный въехал он в Москву и сейчас же появился в доме Гончаровых. И прежде всего в первые часы восторженного свидания с сиявшей Наташей помирился с ее матерью, в душе махнув рукой на тещу как на неизбежное зло. И, раздобрившись, дал взаймы старухе еще одиннадцать тысяч из денег, полученных от заложенного имения.
Наташа в первый раз нежно прижалась к широкой трепетной груди жениха. Весь мир, казалось поэту, зарозовел очарованием.
Дни катились в ликующей беззаботности, в беспечном веселии последних часов холостой жизни. Пушкин устраивал с друзьями прощальные пирушки, навсегда расставаясь с вольностью и разгулом.
К предсвадебным радостям вышел в свет наконец, после долгих препятствий, «Борис Годунов» – на славу автора. Однако ликование омрачилось скорбной вестью о кончине в январе Антона Дельвига.
Смерть братски любимого Дельвига – черное предзнаменованье – удручающе подействовала на поэта, лишив его полноты праздника достигнутой цели. В ресторане «Яр» Пушкин с друзьями и литераторами справляли поминки по Дельвигу, и там же, накануне своей свадьбы, поэт устроил приятельский мальчишник, грустно бросив тост:
– Завтра я женюсь… Это – те же поминки… Прощайте, друзья-товарищи… Пушкин почти умер…
18 февраля 1831 г. в церкви Большого Вознесенья, хмурый, седой поп возложил тяжелые брачные венцы на головы божьих рабов Александра и Наталии.
Часть вторая
Пушкин другой
Молодые
Молодые до мая жили в Москве. Обвеянные торжеством совершившегося, новобрачные, как дети, беспечно радовались своей победе над буднями минувших препятствий.
Все, казалось, так изумительно стройно и желанно сложилось, что придумать лучшего было невозможно. Даже предвесеннее солнце светило слабее улыбнувшейся жизни.
Пушкин после досвадебных волнений и дурных предчувствий теперь ощущал себя переродившимся, обновленным, озаренным молодостью, пронзенным копьями радужных переливных надежд.
Будто, мнилось счастливому мужу, он перешел наконец перебрался через опасный мост бурной реки прошлого, оставив позади мрачный неприютный берег, чтобы здесь, на этом светлом, изумрудном берегу, вздохнуть гордостью победителя. Осуществленная цель красовалась перед ликующими глазами поэта, сумевшего достичь вершины заветного желания любви.
Наташа Гончарова стала Наташей Пушкиной.
Пушкин стал семьянином, и каждая мысль его была насыщена горячими заботами сохранить навсегда эту пристань покоя и счастья. Все равно, думал он, лучшего не дождаться; лишь бы ничего не изменилось, что пришло мощно и наполняюще, что легло океаном обещания.
Теперь он знает, как ему следует устроить свою судьбу, чтобы его жизнь навеки была освещена лучами довольства и благополучия. Теперь, в своем углу, он увидит себя согретым любовью красавицы жены и окруженным любимой литературной, творческой, широкой работой.
Как никогда, именно теперь он сумеет развернуть буйные силы необъятного дара, силы стихийного потрясения, чтоб властью своего искусства поднять, окрылить, озарить смысл всеобщего человеческого существования, чтобы размахом своей гениальности хоть как-нибудь скрасить убогие, жалкие, рабские будни русской действительности.
Так вот понимал поэт свое расцветающее состояние счастливца.
На Арбате, где в доме Елизаветы Хитрово, петербургской приятельницы поэта, Пушкин снял квартиру, в столовой новобрачных звенел хмельной, веселый шум гостей, праздновавших отъезд четы Пушкиных в Петербург на жительство.
Среди гостей были: Нащокин, Вяземский с женой, Соболевский, Погодин, Шевырев, Баратынский, Языков, чиновник Брызгалкин, трое студентов, старик рассказчик Чижов… И семья Гончаровых: Наталья Ивановна, ее две дочери – Екатерина и Александра, ее два сына и какие-то тетушки – спутницы тещи поэта.
Молодая хозяйка, Наталья Николаевна, шурша роскошным розово-золотистым шелковым платьем, витала среди гостей, как утреннее облако на заре.
Подвыпивший молодой хозяин сидел в обнимку с ублаженным Нащокиным и, смотря затуманенным взором на свою надутую тещу, под общий гул говорил другу на ухо:
– Воинович, нет, ты смотри на мою страшную тещу. Что у нее за пейзаж? Убийственная дрянь. От нее не только в Петербург надо бежать, а куда-нибудь, по крайней мере в Австралию. Ты пойми, она учит мою жену, как ей следует по светским правилам обращаться со мной – как с дураком. А? Каково? И называет меня скрягой за то, что я надавал ей деньжищ, двадцать одну тысячу. Теперь— пойди получи шиш еловый. Пойми, ведь я из-за этой проклятой дуры непромокаемой имение свое заложил за тридцать восемь тысяч. Сразу в долги, как в болото влез.
– Эх ты, беспечная головушка, – дружески ворчал Нащокин, – нет у тебя никакой практической жилы, никаких толковых расчетов, никаких коммерческих талантов. Я, брат, сам беспечный человек, но у меня коммерция на первом плане. Сережка Соболевский тоже бесшабашная башка, но он тоже коммерсант. А ты, Сергеевич, в искусстве – гений, а в этой жизни, извини, брат, – профан. Сплошное безрассудство. Разве можно было этой сволочной старухе давать столько денег? Свалил в дыру.
– Ну, там мне будет легче, – утешал себя Пушкин, чокаясь с Павлом Воиновичем, закусывая сыром, – там займусь экономией. Будем жить тихо и скромно. Буду писать в уединении, а Наташу заставлю книги читать, а то ведь она так благородно воспитана матерью, что, например, моих сочинений в глаза не видала. Впрочем, это вздор. Наташа – чудесный ребенок, прекрасная душа, чистое нежное сердце. Я люблю ее еще больше, безмерно, ненасытно люблю. Сам займусь ее перевоспитанием, и все будет превосходно. Увидишь.
Приятели выпили. Соболевский зычно заорал:
– Браво! Браво! – кричали гости с хохотом.
Наталья Ивановна с презрением посмотрела на Соболевского и на всех друзей своего зятя и возмущенно вышла из-за стола в другую комнату, показав злыми глазами хозяйке:
– Наташа, иди сюда.
Наташа вышла.
– Что, маменька?
– Я не понимаю, – негодовала теща, – как ты можешь позволять своему мужу, чтобы какие-то его совершенно невоспитанные друзья говорили вслух подобные вещи. Это же неприлично. Здесь, надеюсь, не кабак.
– Но ведь Соболевский шутит, маменька, – успокаивала дочь.