Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 74)
– Что таит в себе эта влага, наполненная нашими прощальными пожеланиями? Что ждет впереди наших милых новобрачных? Что? Неизвестно… Мудрено пить за неизвестность. Мудрено… Но, так или иначе, наш Пушкин со своей красавицей завтра угонит в эту неизвестность. Нам, значит, остается пожелать: пускай Пушкин будет нашим неизменным Пушкиным, как справедливо сказал Погодин. Но жизнь, друзья, – хитрая, злая штука. А жизнь Пушкина в наше жестокое время, – сплошная каторга, сплошное униженье. Надо только удивляться – откуда он черпает свои богатырские силы? Это чудо, черт возьми, чудо! Ты слышишь, наш чудодей? Твой гений не смогли заклевать даже жандармы-коршуны. Так было до этого дня. И вот я хочу, чтобы так было и дальше. А вы, милая, Наталья Николаевна, помогите муженьку, – ведь за это вам вся Россия спасибо скажет.
– Пушкины, ура! – гудели провожающие.
– Чара вернулась ко мне, – заявил Шевырев, – теперь молодые должны выпить пополам. Пожалуйте к ответу.
Пушкин затянул ямщицкую песню:
Царские сети
Веселые, жизнерадостные, полные весенних сил, вспоминая дружеские проводы, Пушкины приехали в Петербург, остановившись, как это делал поэт прежде, в трактире Демута.
Плетнев, старый друг Пушкина, сейчас же взялся за устройство поселения молодых на лето и осень в Царское Село, с которым так крепко был связан поэт в лицейские годы юности, и где теперь, представлялось ему, можно будет тихо, скромно и уединенно начать наконец столь желанную, обвеянную покоем счастья, самостоятельную семейную жизнь.
Пока Плетнев хлопотал по приисканию дачи, Пушкин познакомил Наташу со своей семьей и с большой своей приятельницей Елизаветой Михайловной Хитрово, высокой почитательницей поэта, которая, в свою очередь, сблизила Пушкиных со своей дочерью, женой австрийского посланника в Петербурге – графа Фикельмонта.
У Карамзиной, как и у Елизаветы Хитрово, так и у дочери ее Фикельмонт, гостеприимные гостиные были любимыми местами говорливых, кипучих сборищ петербургских литераторов и всяческих деятелей искусства. Экзальтированная, умная, игнорирующая свои пожилые годы, искрящаяся сердечностью бесконечной ко всем дружбы, Елизавета Михайловна Хитрово горой доблести стояла за имя Пушкина, ревниво охраняя его нежными заботами привязанности.
При втором же посещении Хитрово, когда в ее розовой гостиной, по случаю приезда поэта, собралось много литераторов, Пушкин познакомился с Гоголем. Молодой, начинающий Гоголь прочитал отрывок из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Пушкин, мнение которого так величественно ценилось всеми, сразу обратил горячее внимание на неожиданный талант пробующего перо Гоголя и открыто расхвалил его:
– У вас превосходный, оригинальный, острый, как бритва, язык. Широкий, веселый талант исключительной редкости и, главное, самостоятельности. Я не ценю подражателей и потому с особенным восторгом предсказываю вам блестящее будущее. Скоро я уеду на лето и осень жить в Царское Село и прошу вас, Николай Васильевич, посетить меня. Приезжайте с Плетневым за компанию. Вы прочтете мне еще что-либо, и мы поговорим на свободе побольше.
В робком, детском волнении стоял начинающий литератор Гоголь перед прославленным Пушкиным в сияющей необъятной признательности:
– Мне страшно вам говорить что-нибудь… Я потрясен вашим одобрением… приглашением… Поймите глубину моей благодарности… моего первого счастья…
На одиннадцатый день Пушкины переехали на дачу, в Царское Село.
Первые дни молодые хозяева суетливо взялись за устройство своей дачной квартиры, резво, как дети, бегая по гулким, необставленным комнатам.
Но особенно Пушкин был занят своим кабинетом, раскладывая книги из больших ящиков по полкам, столам, а иные – просто в углах, на полу. Посреди кабинета поэт поставил для работы массивный стол и перед ним кресло, а с другой стороны – диван для гостей и отдыха. На столе сразу появился ворох бумаги и тетрадей, круглая, тяжелая стеклянная чернильница, обглоданные карандаши, перья, серебряные часы, табак, три трубки.
Наташа возилась в своей комнате, утопая в развеске нарядных платьев и всяческих туалетных принадлежностей. Она без конца трепетала в радостях от сознания, что ей удалось наконец вырваться из тяжелого маменькиного дома, что она теперь отдана своей самостоятельности, как настоящая взрослая дама, и даже имеет собственных горничных.
Солнечные дни жизни голубели безмятежностью и счастливым покоем.
Поэт, почувствовав прочность семейного благополучия, к которому он так жадно-нестерпимо стремился, крепко засел за свой рабочий стол, ложась спать и вставая, как в Михайловском, рано, чтобы скорее, приняв прохладную ванну и наскоро позавтракав, взяться за труд, оставив в постели свою беспечно спящую красавицу.
Каждый день, по обыкновению, после обеда молодые гуляли в парке и вокруг озера. Возвращались обратно непременно мимо лицея, воспоминаньями о котором Пушкин насыщал Наташу, стараясь вообще всяческими способами заинтересовать ее, увлечь в сторону своего горения, своего мира.
В часы своих работ поэт давал Наташе книги для чтения, заботливо, нежно усаживая ее каждый раз у окна в уютном кожаном кресле:
– Читай, моя женка, читай. Книги – великие наши друзья и воспитатели.
– Я читаю с удовольствием, – устраивалась с книгой послушная Наташа.
И, действительно, не чаявший души в любимой Наташе Пушкин, к окончательному своему очарованью, стал замечать дивные следы своего влияния: она стала горячее, впечатлительнее, острее, умнее, наблюдательнее, оставаясь в то же время искренним ребенком своих восемнадцати весен.
Скоро появились у Пушкиных первые гости. Приехали Гоголь и Плетнев. Пушкин бурно радовался:
– Вот превосходно, что пожаловали. Душевный привет. Ура! Спасибо, Плетнев, за квартирку. Спасибо, брат.
Пушкин, к своей гордости, также заметил, что Наташа, обычно холодная при встречах с его друзьями, на этот раз была неузнаваемо приветлива:
– И я очень, очень рада. Мы только сегодня вспоминали с мужем о вас, мечтая свидеться, и вот вы – здесь, у нас. Это замечательно. И как раз чай со свежим клубничным вареньем. Пожалуйте на террасу. Попробуйте варенья – моего приготовленья. Вот слышите – и я, как Соболевский, говорю стихами.
Пушкин порывно обнял Наташу и сочно расцеловал за ее любезность:
– Женушка ты моя, хозяюшка отменная. Прелесть.
Плетнев глазами поздравлял счастливого друга. Гоголь застенчиво молчал, любовно наблюдая за блестящим, как переливающийся на солнце Днепр, состоянием Пушкина.
Поэт смотрел на молодого литератора:
– Ну, Николай Васильевич, привезли вы мне что-нибудь свое, новенькое? Жажду.
– Да, захватил кусочек, – скромно опустил глаза Гоголь.
– Браво! – смеялся Пушкин. – Надеюсь, кусочек жирный, какие бывают у вас в Малороссии. Ну а какие новости в Петербурге? Рассказывайте…
Плетнев вздохнул:
– Болезненные новости, друг мой. В Петербурге началась холера. Говорят, что царь со двором переезжает сюда, в Царское Село.
– Ах, неужели! – воскликнула Наташа.
– А я только тому рад, – поддержал Пушкин, – что со двором приедет сюда Жуковский и здесь будет на лоне природы продолжать воспитывать царского наследника, а это значит, что с Жуковским я стану видеться каждый свободный час. Это прекрасно. Я соскучился по Жуковскому.
– Значит, ты не против холеры? – шутил Плетнев.
– Нет! Холера мне пошлет Жуковского, – хохотал Пушкин.
– А я ужасно рада, – ликовала Наташа, – что со двором приедет и фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская, моя ненаглядная тетушка.
Пушкин смеялся:
– Совсем замечательно! Мне – Жуковского, а тебе холера принесет тетку.
После чая все перешли в кабинет хозяина, где он усадил Гоголя в кресло на свое место, а сам с женой и Плетневым расположился на диване.
Гоголь без улыбки, с серьезнейшим видом, даже несколько строгим, начал читать свой новый юмористический отрывок. Диван дрожал от хохота троих, а Гоголь не улыбался, и от этого делалось еще смешнее.
Пушкин соскочил с дивана и, поджав живот, сел слушать дальше на пол. Тогда Гоголь улыбнулся.
Чтение кончилось. Пушкин обнял и расцеловал Гоголя:
– Браво, Гоголь, браво, спасибо! Ну и уважил, черт возьми! Бешеный талант! Восхищен! Но я воображаю, как будут ржать от хохота наборщики в типографии, когда станут набирать ваши произведения. Браво! Даже теперь вы победили Крылова, которого я высоко ценю. А что будет дальше?
Обычно сдержанный в похвалах начинающим литераторам, Пушкин, как бы зорко всматриваясь в будущее Гоголя, на этот раз много говорил широких похвал молодому, будто сжатому в комок человеку с печальными глазами. Гоголь таял от счастья, как воск от лица огня.
На прощанье Пушкин задержал нервную тонкую руку Гоголя в своей руке, потрясая:
– Прощайте. Навещайте нас чаще. Помните, что я жду от вас громадного богатства слова.
Гоголь был растроган до слез:
– Я совершенно опьянен вашим вниманием… Поверьте, если когда-нибудь из меня выйдет настоящий писатель, этим я буду обязан вам.
Вскоре после отъезда Гоголя и Плетнева в Царское Село прибыл царский двор. Все кругом засуетилось, заволновалось, зашмыгало, зашептало:
– Царь… государь… его величество… император изволил… император посмотрел… император пожаловал…