Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 26)
Часть вторая
Приданое
Глава первая
Начало мая 1830 года. Гостиная в доме Гончаровых в Москве, на углу Б. Никитской и Скарятинского переулка. Даша, горничная, снимает чехол с кресла. Входит ключница Аграфена, спеша.
– Дашка! А барынино платье голубое где? В гардеробе или уж уложила?
– Да уложила же! Давно уложила в сундук к отправке!.. И голубое, и с кисейными рукавчиками, и с желтым кружевом, и с розеточками, – все, все как есть уложила! – хвалится Даша.
– Ду-ура! Барыня ж сейчас спрашивает платье голубое, надеть хочет! Давай скорее! – спешит и толкает ее Аграфена.
– Вот наказание господне!.. А я же его никак под самый низ положила! Как же теперь? Неужто опять все выкладывать? А на Завод поедем когда же? – частит непонимающе Даша.
– Ты что это в язычок стучишь? Тебе сказано – платье давай!.. Когда прикажут, тогда поедем!
Даша бросает на кресло чехол.
– На-ка-за-ние! Это же опять все буравить! – И уходит, сталкиваясь в дверях с Катериной Алексеевной, у которой весьма озабоченный вид.
– Аграфенушка! А Сережины книжки, тетрадки уложили? – спрашивает та деловито.
– Ну, это уложить недолго – книжки с тетрадками!.. Только бы знать, что укладывать, а чего и вовсе не брать… Да похоже, что нынче и не поедем совсем, – важно отзывается Аграфена.
– Как это, когда Наталья Ивановна сама сказала?
– Да ведь то сказала ехать нонче, а то голубое платье требует! Разве тут чего поймешь? Должно, еще день в Москве пробудем, а уж признаться и надоело.
– Да и Наталье Ивановне в имении поспокойнее… – соображает Катерина Алексеевна, что бы сказать еще, идущее к делу, но тут слышен нетерпеливый колокольчик из спальни Натальи Ивановны, и она вздрагивает:
– Вот, звонит!
Аграфена кидается к дверям, в которые вышла Даша и кричит:
– Даш-ка! Пропасть тебе пропастью!
– Никак звонили? – вбегает проворно Даша с голубым платьем в руках.
– Беги скорей! – толкает Аграфена Дашу и потом уже успокоенно Катерине Алексеевне: – Да и дожди признаться надоели: что ни утро – дождь! Что ни вечер – дождь!.. Авось там у нас погода постепеннее… Что же я столбом-то стою, будто делов у меня нету? Надо же мне Прову масла отпустить! – Однако она не двигается все-таки с места, так как вопрос о масле и прочем для стола в доме Гончаровых – это очень сложный и трудный вопрос.
Но входит сам старший повар Пров, толстый, потный, в белом колпаке, и говорит огорченно:
– Ну, что же это такое за Сибирь с каторгой! Дождусь я провизии, какой следует на обед, или же я должен удавиться?
Аграфена качает головой с видом неотъемлемого превосходства:
– Иду же я, видишь, иду? Дурак божий – «удавиться»!.. – И оба они уходят, ворча. А из других дверей входят Натали и Александра, сцепившись руками. Катерина Алексеевна при виде их считает нужным сделать весьма озабоченное лицо и пробормотать скороговоркой хотя, но явственно:
– Сережичкины книги, тетради уложены ли? Не знаете? Надо пойти посмотреть!
Она уходит, а Александра декламирует, глядя на сестру раскосыми глазами:
– Откуда ты это? – удивляется Натали.
– Как откуда? Из «Бахчисарайского фонтана», который тебе поднес твой жених… Новенькое, третье издание…
– А-а! – равнодушно тянет Натали.
– А ты, конечно, и не прочитала? – укоряет ее сестра.
– Да-а… потому что мне показалось скучно.
– Ка-ак? Это скучно?
И Александра декламирует с жаром:
– Кому наказанье? За что наказанье? – слабо любопытствует Натали.
– Если бы ты дочитала…
– Мне не понравилось!
– Что ты? Что ты?.. Такие стихи тебе не нравятся?
Но Натали усмехается при последних словах:
– Почему «язвительных лобзаний»? Она разве кусалась? – И вдруг вспомнила оживленно: – А какой толстый дядя Пушкина – этот Солнцев!.. Ведь он втрое толще нашего Прова!.. Я до сих пор не могу опомниться, до чего он смешной!
– А вот маме он очень понравился… Потому что камергер и очень внушителен, – отзывается не без насмешки Александра.