Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 28)

– Ну, еще бы! Еще бы!

– Я очень рада, Александр! – воодушевляется Наталья Ивановна. – Берегите это письмо. Это введение к вашему будущему камергерству! Я так рада, так рада!.. Мне так хочется поблагодарить за это Владычицу!.. Вот что мы сделаем с вами сейчас: поедем сейчас к Иверской Божией Матери! Поставим там три свечи: я, вы и Натали!.. Непременно, непременно! (Кричит.) Натали! Натали!

– Что, мамáа́? – входит встревоженная Натали.

– Одевайся! Сейчас мы едем к Иверской втроем: я, ты и Александр Сергеевич! – И когда уходит одеваться Натали, ее мамаша говорит нежно: – Потом я вас отпущу, Александр, и вы можете заняться своими делами… Если вы хотели отобедать у нас, то ведь у нас сегодня сборы, и я даже сама не знаю, будет ли у нас обед сегодня и какой именно!.. Итак, идем одеваться! Я так рада, так рада!

Подымаясь, она тащит Пушкина в прихожую. Натали в летней шляпке проходит за ними через гостиную. В полуотворенную дверь смотрит на Пушкина Александра.

Открывая постепенно все больше и больше дверь по мере того, как затихает в прихожей, Александра наконец выходит в гостиную и бросается к окну, из которого видно, как проходит с ее матерью и сестрою Пушкин. Она говорит полушепотом, восторженно:

– Пуш-кин?.. – Через несколько времени снова: – Пуш-кин!

Входит Екатерина. Вздрогнув, оборачивается Александра.

– Что? Ушел Пушкин? – спрашивает Екатерина.

– Да-а, он поехал с мамá и Натали к Иверской… – равнодушнейшим тоном отвечает Александра, а старшая сестра язвит насчет нелюбимого ею жениха Натали:

– Вот как? К Иверской? Давно ли стал так богомолен Пушкин?

Глава вторая

Роскошно обставленный кабинет Афанасия Николаевича Гончарова в его имении Полотняный Завод. В кабинет входят, держа в руках шляпы, Афанасий Николаевич в рединготе и Пушкин в сюртуке.

Афанасий Николаевич, кладя шляпу и опускаясь в кресло, причем Пушкин садится напротив, придвигая свое кресло к нему поближе, говорит, задыхаясь:

– Ну, вот, осмотрели… мы с вами… Александр Сергеевич… этот памятник… Стар я стал, да… Стар, стар, стар… И очень устал я… (трет себе грудь). Мне ведь всякое волнение вредно… чуть разволнуюсь. – сердце!..

– Да, годы большие, семьдесят лет – не шутка! Мне не дожить, – задумчиво отзывается Пушкин.

– А-а? – приставляет Афанасий Николаевич руку к левому уху. – Вы что сказали?

– Памятник колоссальный! – кричит ему Пушкин. – Сколько в нем? Полторы сажени, вы так кажется говорили?

– Сколько в нем… пудов, вы хотите знать? – силится понять что-нибудь старик.

– Я думаю, много! – кричит Пушкин. – Очень много! Эта медная Екатерина, видно, что очень увесиста! Позвольте мне в дальнейшем называть ее бабушкой вашего завода… Итак, если продать ее на медь?

Афанасий Николаевич внимательно следящий за движениями губ Пушкина, живо подхватывает:

– Мейер, да Мейер лепил, Наукишь отливал, а Мельцер отделывал… Заказывал же ее, эту статую, князь Потемкин, но не взял в свое время, а потом неожиданно помер… Так что приобрел ее мой отец, когда был молод… когда был еще молод.

– И легковерен!.. – добавляет весело Пушкин, потом кричит: – Я это слышал, слышал! Вы мне сказали: продать… Но кто же ее купит, а? Кто купит?

– Кто купит? Казна! Должна купить казна, если вы, – вкрадчиво и гладя Пушкина по колену, говорит старик, – если вы похлопочете об этом! Похлопочите там, наверху, у генерала Бенкендорфа… который так к вам относится, как самый лучший друг! – И Афанасий Николаевич делает жалостно просительное лицо.

– А если не купит казна? Если казна не купит? – кричит Пушкин.

– Слышу. Да… Если казна не купит, то-о… Я об этом и сам думал… Тогда пусть разрешенье дадут продать ее на медь… Колокольный завод ее купить может, а? Ведь может?

– О-о, какие колокола выйдут из матушки Екатерины Великой! – весело отвечает Пушкин.

– А-а? – тянется к нему с открытым ртом старик.

– А сколько же, сколько могут дать за нее, если продать на медь? – кричит ему в рот Пушкин.

– А сколько же?.. Сорок тысяч! Сорок тысяч мне один раз давали, давали, голубчик, но я… я ведь не мог продать! А разрешение на продажу? Вот то-то и горе! Нельзя же памятник особы такой и вдруг на медь продать без раз-ре-ше-ния власти! А давали, да! Деньги почти-почти были в руках! – И старик делает пальцами обеих рук так, будто зажимает деньги.

– Что ж, попробую написать об этом Бенкендорфу, – кричит Пушкин.

– А-а? Бенкендорфу, да! – И, радостно хватая Пушкина за пуговицу сюртука, Афанасий Николаевич притягивает его к себе.

– Вот именно, голубчик мой, Бенкендорфу! И государь разрешит!.. Но надо это дело умненько, умненько, голубчик! Надо вот так, я об этом уж думал. Статуя вышла плоха, да! Плоха!.. Почему владелец ее, Гончаров, ставить ее и не хочет, дабы… дабы… я об этом думал… тут надо словечко одно, да вот: дабы не оскорбить великой памяти покровительницы завода, а она ведь была покровительницей завода и даже приезжала сюда при моем деде… дабы… Вот я уж и забыл, как надо сказать… а я придумал было… Да! Так!.. Но чтобы ему, владельцу Гончарову, разрешили в будущем поставить другой памятник, более приличный… как это сказать, голубчик? – беспомощно щелкает пальцами старик.

– Своему назначению? – подсказывает Пушкин.

– А-а? Вот именно!.. Я об этом думал… Когда-нибудь впоследствии… – хитро подмигивает старик.

– То есть никогда! – догадывается весело Пушкин.

– А-а?

– Я вас понял, Афанасий Николаич! Я понял! – смеется Пушкин.

– Поняли?.. Но это между нами, между нами, голубчик! Я, конечно, надеюсь не дожить до глупости подобной, но это… между нами! И вот таким образом, если продажа памятника состоится, у вас и Натали будут деньги на свадьбу! – таинственно сообщает старик.

Пушкин вскакивает и начинает ходить по кабинету.

– Да, деньги, деньги… Приданое! Я никак не могу к этому привыкнуть… Для брака мало жениха и невесты, необходимо еще и приданое!

– А-а? Приданое какое будет, вы хотите знать? – Афанасий Николаевич съеживается в кресле, но вдруг трагически подымает руки. – Майо-рат проклятый, вот что! Если бы не майорат!..

– То давно бы ничего не осталось! – заканчивает, смеясь ему в лицо, Пушкин.

– Вот как сказано, я наизусть помню: «Владелец же того имения и принадлежащего к тем фабрикам ни малейшего чего продать и заложить… и укреплять в какие-либо крепости или векселя власти не имеет». Слышите, голубчик? Ни малейшего чего даже и заложить нельзя!.. Во-от как зверски сказано!.. И я всю жизнь свою – а мне уж семьдесят лет, семьдесят лет, голубчик! – всю жизнь должен был это помнить! – возмущенно жалуется старик и поводит из стороны в сторону седым париком.

Вдруг быстро и громко говорит Пушкин:

– А если дарственную запись на имя Натали?

– А-а? Дарственную? Я об этом думал! – хитро и лукаво хлопает старик остановившегося перед ним Пушкина по локтю! – Я об этом уже ду-мал, голубчик… и вот даже… набросал… где-то есть в столе у меня… Черновая… – (Ищет и вынимает бумагу и лорнет.) – Вот!.. «Лета 1830, мая… такого-то дня… Надворный советник и кавалер Афанасий Николаев, сын Гончаров, сговорил я дочь сына моего Николая Афанасьевича, а мою внучку, девицу Наталью в замужество 10-го класса за Александра Сергеевича Пушкина, а в приданое за нею даю…»

– Браво, браво! Вот оно, наконец, приданое! – хлопает в ладоши Пушкин.

– А-а?.. Тут вот… Дальше тут вот есть… «Из имения моего»… Нет, не здесь… Даю… «недвижимого имения, находящегося в залоге императорского воспитательного дома опекунского совета с позволения оного и с переводом на нее, девицу Наталью, числящегося поныне оного совета долгу и всех обязанностей в платеже капитала и процентов, из имения моего, состоящего Нижегородской губернии Балахнинского уезда»…

– А сколько же, простите меня, сколько же долгу на этом имении? – кричит в ухо старику Пушкин.

– А-а? Долгу? Долгу… а вот считайте сами: сто двадцать восемь тысяч рублей ассигнациями взято в 1824 году да сорок тысяч рублей взято в 1826 году… итого… – недовольно говорит старик.

– Ка-ак? Сто шестьдесят восемь тысяч долгу? О-го-го! – в недоумении кричит Пушкин. – А сколько же душ? Душ сколько?

– Душ? А вот дальше тут, изволите слушать… Вот… «А всего по 7-й ревизии триста душ мужеска пола, считая с женами и детьми их, со внучаты и приемыши, обоего полу, с наличными и беглыми и вновь рожденными, и со всеми к ним принадлежностями, с пожитками и со скотом»…

– Что та-ко-е? Триста душ всего? И такой неслыханный долг на них? – изумляется Пушкин.

– А-а? Земли сколько? Восемьсот сорок три десятины пашенной и непашенной и под лесом… Это не из земель майората, нет! Это из моего лично имения! – с миной вполне понятного великодушия говорит Афанасий Николаевич, а Пушкин кричит в совершенном негодовании:

– А где же это имение? Где? Его из-за долгу не видно! Это значит сто шестьдесят восемь тысяч долга даете вы в приданое Натали?

Афанасий Николаевич, приставив обе ладони, к ушам, слышит это, но он не смущается:

– Я над этим думал!.. Большой долг, да!.. – говорит он даже как будто со вздохом, но отнюдь не виновато. – Но, голубчик, Александр Сергеевич, имение вы могли бы выкупить! Именьице было бы чистенькое, если бы… одно только вот это… Я над этим думал!.. Вы приходите к министру Канкрину и говорите ему так: «Гончаров Афанасий имеет полотняный завод… и имеет бумажные фабрики… но он не имеет наличности, – понимаете вы меня? Наличных каких-нибудь 200–300 тысяч, чтобы… этак расширить производство свое и тем самым… Это, голубчик, необходимо будет сказать… «тем самым сделать производство свое для государства Российского наивяще полезным»… Вот!.. И Канкрин даст! Вам он не откажет, а даст! – весь изнутри сияет старик так, как будто триста тысяч уже у него в руках.