Сергей Семипядный – Завтра были девяностые (страница 2)
«Два дня тому назад, как всегда в случае возникновения потребности в новых заказах, он надел чёрную тройку и белую сорочку с бордовым галстуком и – в тёмных очках, с бордовым кейсом в руке – отправился на заводскую площадь. В 16 часов 15 минут он приблизился к книжному киоску, чтобы купить за двадцать пять копеек «Коммерческий вестник», а затем отойти к торцу киоска с Майклом Джексоном, глазеющим на проходную одного из заводов областного центра сквозь истоптанное клейкими лапками мух стекло, и монументализироваться с развёрнутой газетой в руках и кейсом между ног.
Иногда, если будущий заказчик был нетерпелив и успевал поинтересоваться о человеке в чёрном костюме и тёмных очках у киоскёрш, удавалось сэкономить двадцать пять копеек. Однако в этот раз Галина Петровна, знающая в лицо, по её личным подсчётам, около тридцати тысяч жителей города, скорчив удивлённо-отрицающую гримасу, покачала головой и потянулась за «Вестником».
Земля сквозь вихри рассеянной материи мчалась вокруг Солнца, заботливо погружая в его лучи квадратные километры смердящей шкуры. Кооперированные, стандартизированные и типизированные социальной формой движения материи бежали, толкая друг друга хрупкими скорлупками личных интересов, тысячи уплотнений механизма социальных связей, и тысячи комочков сознания, поражённого всеобщей коллективизацией, ласкали массово внушённые провоцирующие образы и идолы потребления, окрашенные нереализуемостью лелеемых притязаний.
И это почти непрерывное и неизбежное общение их между собой, называемое социальной жизнью, мелкими, но резкими взаимокасаниями душ и воль гонит их в нивелирующие оковы общественной системы, на орбиту стадного единения-приспособленчества. И отторгнутые за ненадобностью человеческие сущности скулящей мелодией мыслей и чувств реют над скоплениями людей, возмущая – в форме обратной связи – частицы материи атмосферы.
А брызги напряжённой материи – в свою очередь – метеоритным дождём обрушиваются на биосоциальную сферу, нарушая, в частности, состояние бдительного равновесия Арсова, который отнюдь не являлся дробящим поток валуном, а скорее – лишь относительно неподвижной временно занесённой в заводь щепкой.
Арсов вынул из кармана кость – чёрный белоглазый кубик, подбросил... Аккуратно разжал кулак – пятёрка. И неосознанно оглянулся. В трёх с половиной метрах позади него стоял крупноголовый и объёмистый темнобородый тридцатилетний мужчина, в джемпере и варёных брюках, но при галстуке и пупырчатой папке.
- Прошу прошения, вы Шварцборд? Я не обознался? – голосом, не соответствующим комплекции, вежливо-жиденьким, как тотчас же классифицировал его «Шварцборд», заговорил мужчина.
Арсов опустил взгляд. И удовлетворённо отметил, что интеллектуало-амбал стоит в позе взволнованно-робкого ожидания, сместив центр тяжести тела на носки туфлей. Уже ставшее привычным раздражение («полжизни без кличек – и на тебе»), полыхнув, рассосалось, раздробленное импульсом подогретого самолюбия.
Арсов понимал, что затянувшаяся пауза на фоне его, вероятно, ледяного взгляда и официального антуража тела грозит напряжением обстановки. Материальная основа накопления чего-то отрицательного, символизации не поддающегося, но требующего немедленного устранения, Арсову была не известна, и потому состояния спокойствия души он мог достичь единственным способом – усилием воли выступить за пределы чувственного мира, в мир реальных отношений двух реальных людей.
- У вас ко мне какое-то дело? – Арсов радостно оживился и даже поменял цвет лица, уловил ответный импульс и, не дожидаясь словесного ответа, предложил: - Идёмте в парк, там и поговорим.
- Не могли бы вы принять заказ на установление причин самоубийства?
Это – в парке, отвислостью брюк примериваясь к скамейке.
А раньше – двести метров до парка и тридцать – на иголках взглядов двух затаившихся под грязной акацией старушек да под вспышками обаяния только что прочитавшей о конфликте советских и югославских проституток и томившейся над проблемой определения количества рублей в пятидесяти динарах молодой и милой женщины.
Это – несколько минут разговора о погоде и предстоящем приезде Аллы Пугачёвой.
И, конечно, знакомство.
- Моё имя Максим… - проговорил Арсов и, словно бы поколебавшись секунду, закончил: – Нет, называйте меня просто Максимом. Или лучше – Максом. Это больше подходит к имени Шварцборд.
Треугольная мышца слегка опустила уголки его рта. Арсов не терпел ни пренебрежительного к себе отношения, ни фамильярности, однако со стороны Валентина Марсика – так представился заказчик – щипки панибратского «ты», он был убеждён, не предвиделись.
Марсик был не из тех людей, что всегда живут именно здесь и сейчас, именно в данной точке пространства и в интересующее окружающих время. Он из тех, что живут где-то там, где проживают графоманы и неудачливые художники, - на слегка заглублённом уровне внутренней реальности, поёживаясь от искажений повседневных отношений.
Он и ходил-то... Он просто выбрасывал вперёд то одну ногу, то другую, а при освоении внешней среды, несмотря на активные усилия, представал подчас новорождённым крольчонком, слепым и глухим. И переместись гравитационное поле, он не заметил бы, что идёт по стене или потолку. «И наверняка ведь политикой увлекается, килограммами газеты поедает», - неодобрительно подумал Арсов.
Арсов не любил отвечать на вопросы. Задавать же их, проецируя респондента на новые и новые плоскости, это – да. Но отношения взаимной проекции!.. И он, не отвечая, предложил Марсику изложить суть дела.
- Понимаете, все ищут, как говорят, свои ответы на обще вопросы, - Марсик освоился вполне и приготовился, судя по его виду, говорить долго, с лирическими (или философскими) отступлениями. – А ведь все идеи, убеждения – это лишь образы, представления. И актуализированы-то они людьми. Знаете, есть такие стихи… Я сейчас…
- Стихи? – счёл необходимым уточнить Арсов.
- Да-да! – отозвался Марсик и, закинув голову, пропоэтил: - Жрецы вседержавной системы ГОСТов кроят из ремков идеал для паствы. «Умам гомо сапиенс низшей касты оплётка нужна одного фасона» - экстракт-постулат основных канонов привилегированного салона.
- Понятно.
- И пусть даже Некто принимает для себя набор актуальных образов, - продолжал Марсик, всё более оживляясь, - однако сегодня актуальны одни, а завтра – другие. Я уж не говорю о пространственной градации их. И человек приходит в уныние. А уныние перерастает в отчаяние. А если уж человека охватило отчаяние, если он, как говорят, парализован им, то ему легче застрелиться или даже повеситься, чем вспомнить, что всё преходяще. Это же так просто. Всё преходяще! Понимаете? – Марсик подпрыгнул на скамейке. – Однако попробуйте об этом вспомнить в нужный момент!
- Вы что же, философ или… психолог? – спросил Арсов и резко поднял палец. – Секунду! Вы – социолог. Однако работаете... дежурным электриком, увлекаетесь политикой и поэзией. Да и сами пописываете. Так? Приехали вы в центр нашей многострадальной области со второй электричкой, так как на первую проспали. А жена ваша не любит ходить по магазинам.
- Но-о мы-ы-ы… - замычал Марсик. – Я что-то не припомню…
- Не мучайтесь. Мы в детский сад вместе ходили.
- Но-о... дежурным электриком я стал позднее. – Марсик озадаченно улыбнулся и осмотрел себя, словно на одежде могла оказаться табличка с приведёнными Арсовым данными. Осмотрел очень невнимательно.
- Уважаемый Валентин, - вежливо улыбаясь, ответил Арсов, - мне, вероятно, нужно будет что-нибудь записать, но загорится ли, когда стемнеет, этот канделяброподобный фонарь, не перегорел ли у него ПКЕ? Как там дальше?
- Двести двенадцать, кажется, - полумашинально дополнил Марсик, мельком глянув на находящийся неподалёку от скамейки столб. – Но не до позднего же вечера мы...
- Да, двести двенадцать дефис… - Арсов сделал паузу.
- Нет, дальше не помню. У нас другой системы...
- А я могу продолжить, хотя едва ли не впервые, проходя мимо, обратил на него внимание. Вам понятно, каким образом я получил некоторые сведения о вас?
- Не вполне... Осветить бы подробнее. Несколько бы квантов – на узловые моменты...
- Хорошо, Валентин, но – в следующий раз. А сейчас… Да, давайте о вашем деле, и именно так, как вы выразились… Ну, по паре квантов...
- На узловые моменты? Хорошо, я попробую, - ответил Марсик и приступил к погружению в необходимое для этого состояние.
Драматически насыщенное полотно судьбы близкого соплеменника свернуть в лоскуток конспекта заведомо жалкого рассказа о частном жизненном случае – это непросто. Однако Марсик уважал профессионализм во всех его проявлениях, а в собеседнике он угадал профессионала, и, придя к выводу, что тому не нужны эмоции, попытался, внутренне, правда, сопротивляясь, отдалить от себя происшедшее и взглянуть на всё это как бы со стороны.
Однако как «мелькающие огоньки только на миг включают все качества пламени», так и Марсик, не способный вырваться за границы собственного интереса к Зудитову, мог лишь слабым фонариком шарить в громаде ночи. Это на их-то уровне цивилизации-дикости маломерного обрывка Вселенной пытаться увидеть или хотя бы вообразить другого человека в его истинном проявлении!..